Да, я обещала ему каждый раз, что выкину это все, если он не приберёт. Но я бы ни за что не выкинула.

Воевать за каждое их движение у меня нет сил. Выгнать с помощью полиции – только вместе с Алисой. А я так не могу. Алиса и так словно исчезла во всем этом эмоциональном ужасе.

Как жаль, что так вышло с телефоном! Может, мне там написала уже Вера.

Как его получить обратно, понятия не имею. Там половина моей жизни.

— Чего задумалась?

— Вот, думаю... А если у меня пропал сосед. А полиция отказывается разглашать личную информацию, у них он или нет. Что делают в таком случае?

— Трое суток прошло?

— Да.

— Пиши заявление о пропаже.

— Они же придут к родственникам его искать, да? А родственники знают, где он. Только мне не говорят.

— Взятку дать. И менты все расскажут. Но ты так не делай. Можно встрять.

— А как делать?

— Так если родственники знают, значит, не пропал?

— Значит, не пропал... – поджимаю удрученно губы.

Кувалда, короче.

Вздохнув, продолжаю.

— Гоголь Ольга... двенадцать лет...

Гоголь! – начинает зудеть почему-то в мозгах. Но не могу сообразить, почему.

Шорты, футболка, нижнее белье...

— А какие игрушки двенадцатилетним?

— Старшим – книгу.

Книг две коробки. Не новые, но все классные. Я листаю одну за другой, выбирая поинтереснее. Кладу для нее "Чернильное сердце".

— Ира, иди перекусим! – зовут меня прекрасные дамы.

— Ой, а я же не скидывалась.

— Пф... нас спонсоры кормят, – усмехается Света. – Иди, иди… У нас тут сплошной божий промысел. Мы все на попечении.

А я? Я тоже хочу на попечение к боженьке. Возьмите меня!

— У нас, знаешь, у всех, кто помогать приходит, жизнь налаживается. Чудо!

— Ну всё, ставьте раскладушку. Я от вас теперь не уйду! – шучу я.

Обедаем.

А потом к нам, как к себе домой, уверенно заходит целый прокурор. С иголочки. В синей форме с погонами.

— Прокуратура... – холодно прищуривается он. – Есть здесь у вас рецидивисты?

Давлюсь бутербродом, чувствуя, как от ужаса сжимается живот. Взгляд мой панически падает на пакет, в котором папки.

Не дыша, пытаюсь слиться со стеной.

— Я! – хихикает Зоя, засовывая ему в рот маленький бутерброд с салями.

— Мм... – жует. – Слушай, может, нового ей купим, а? Ну чего ребенка мучить? Мне Марья Станиславовна уже весь мозг высверлила. Я уже не знаю, куда объяву давать. Да и бессмысленно. Наверное, бродячие собаки порвали. Не мог он выжить.

Пытаюсь продышать спазм ужаса от мысли, что за мной может так вот прийти прокуратура.

Перед этими инстанциями у меня мистический ужас. Хотя ни разу в жизни не сталкивалась. Отчасти, этот ужас и не дал мне обратиться в полицию после износа.

— Мне кажется, так нельзя, – отвечает ему Зоя.

— Хоть полцарства предлагай за...

— Это кто? – отвлекаясь от их диалога, шепчу я.

— Это... боженька нам прикрытие послал. Пришлось нашей Зое Васильевне замуж выходить. Иначе всё, тюрьма! – стебется шепотом Света. – Строгий дяденька, ужас.

— Аа...

Муж, значит. Уф...

Эх, мне бы "полцарства" от прокурора сейчас, я бы для него что угодно нашла.

Едем в больницу.

Сироты в отдельной большой палате.

Света возится с самыми маленькими, которые еще в кроватках. Зоя со старшими. У меня середнячки. Я переодеваю их, рассказываю параллельно сказки на разные голоса. Пою песенки.

— О, детка, как же ты так? – помогает переодеться старшей девочке Зоя. Ее сломанная рука на вытяжке. И переодеть ее целый квест.

— Свинья с ног сбила.

На слове "свинья" замираю.

— Пой... – теребят меня дети.

"Где сирота взяла свинью, м?" – с подозрением разворачиваюсь.

И вдруг на меня снисходит озарение. "Гоголь Ольга" было написано на одной из папок. Я мельком видела.

— Оля? – уточняю я.

— Да, – кивает.

— А откуда взялась эта свинья?

— Приёмные родители держат, – хмуро.

— И? Дальше?

Пожимает плечами.

— Свиньи понеслись из загона. Меня потопали. Дурак один у нас их погнал.

— Как это? – уточняет Зоя.

— Ему попало за нарушение режима. Отправили свинарник чистить. Он из вредности всех свиней погнал в огород! Со шланга ледяной водой. Хозяин их стал кнутом с огорода гнать. Боров понесся, забор проломил и меня сбил.

— Кошмар. Кто же детей к свиньям пустил?! – возмущается Света.

— Вася!! Мальчик – Вася? – вскрикиваю я.

— Да, Вася…

— Вася в порядке?! Что с ним?

— Сбежал. Ищут, наверное…

— Здорово, рецидивист!

Шлепаемся руками с Добрым.

— Ой, не обнимай меня, я грязный как черт.

Идем к машине.

Отпустили меня...

Добрыня угощает сигаретой. Чуть пьяный от порции никотина, смотрю на небо. Пасмурно...

— Как там мои?

— Не знаю. Вера туда поехала. Ирины нет. С тёщей твоей она не знакома, та пройти не предложила. Поговорили на улице. Сказала, Саша в прокуратуре. По твоему поводу.

— Хм... Окей. Уродец этот мне телефон грохнул.

— Кстати, об уродце, позвонил знакомым медикам, он вчера из больницы уехал.

— Интересно, заява есть?

— Никита выяснит сегодня через своих. За что ты ему втащил?

— По экзистенциальным причинам.

— Ирина?

— Да.

— Голодный? Я тебе бургер с колой по дороге купил.

— Братан... – с благодарностью забираю.

Везёт меня домой.

— Всё нормально будет, увечий нет у уродца, от остального отмахаемся.

Паркуемся у дома, рядом нас ждет Вера. Мне так неудобно, что ее даже не пригласили! Ириска бы, конечно, не позволила ей стоять на улице.

Но с тёщей они и правда не знакомы.

— Давай, короче, бери чистые вещи и к нам в баню.

— С удовольствием. Если выживу, конечно. Чувствую какой-то пиздец...

Захожу домой. Бросаю в ноги сумку.

Запах дома другой... – сразу же ощущаю я. Чужой. Едой пахнет. Супом каким-то. Сашиной Баккарой. Еще чем-то... Алиса не встречает.

В пороге много женской обуви. В основном Сашины шпильки.

Тёща выглядывает из кухни, вытирая руки. О полотенце Ириски.

Это меня дергает.

— Север! – хватается за сердце.

— Добрый день.

— Отпустили, слава Богу! А мы все пороги обили.

На окнах новые бордовые шторы. Саша покупала, сто процентов. Меховой плед на диване. Под шкуру зебры. Это тоже Саша. Статуэтка золотистых близнецов на столе. Саша – близнецы, это ее статуэтка. Она ее на какой-то выставке купила.

Здесь все испачкано ее вкусом и присутствием. Меня начинает бомбить...

Потому что мой дом оккупирован.

Из практически детского упрямства снимаю со стола статуэтку и бросаю в открытый чемодан, стоящий у окна.

Бумажка с детскими каракулями, которая была прижата ей, улетает со стола на пол. Летит в сторону кухни.

Молча иду туда.

— Обедать будешь?

— Спасибо, я сыт.

На кухне фантасмагория. Во-первых, здесь тоже во всем отпечаталась Саша. Во-вторых. В арке, ведущей на половину Ириски и вокруг нее – битый кирпич.

— Это что?

Тёща вздыхает.

— Сашенька так переживала...

— Что это? – разворачиваюсь к ней.

С волнением прижимает полотенце к сердцу.

— К этой... женщине... мужчины ходят. Мы боялись дом оставлять, дверей же нет. И вот...

— Какие... – зажевываю мат, – еще мужчины?

— Разные. Один постарше тебя приходил. И малолетки какие-то бандитского вида. Может, еще кто, мы за всеми не следили. А у нас тут ребёнок, вещи, документы, деньги...

В прострации смотрю на эти кирпичи. Перешагиваю, захожу на половину Ириски.

Три кружки на столе... Бардак. Кровать не заправлена. Вещи выворочены из шкафов. Наверху сидит сонный испуганный Андрюша.

Поднимаю его на руки, глажу.

Пытаюсь отмахаться от своих ревностных приступов. Ну, три ведь кружки, не две. Уж заподозрить ее в тройничке полная дичь, Дозоров! Мало ли кто заходил, да? Да. Но дергает, конечно, за усы. У меня не засветилась никак. А тут гости...