В запаре не понимаю, как правильно представить ее и нужно ли сообщать теще сейчас о наших отношениях.

Решительно иду на половину Идиониной. Тёще, может, и не надо, а вот Ире надо объяснить!

Включаю свет.

Вырываю из ее блокнота, лежащего на столе, лист. И вот как этот весь пиздец в двух словах описать? Чтобы успокоить ее и объяснить хоть как-то.

"Детка... Я в ментовке, возможно, зависну там на несколько дней. Втащил твоему уроду Заботкину. Застал его в твоей квартире."

Так, что еще?

"Алису сдай ее бабушке. Мария Ивановна. Пока меня не будет, она о ней позаботится. Но хозяйка здесь ты."

Что еще?

"Сообщи, пожалуйста, Вере, пусть передаст брату. Я телефон разбил. И если что, обращайся к Добрыне. Скажи, я просил за вами с Алисой приглядывать."

У Алисы вбиты номера Саяновых, если что.

Еще что?

— Все, выходим! – раздражается мент.

"Я тебя люблю... " – пишет моя рука сама.

Смотрю на эти три слова. Я так давно их не писал. Просто вечность. А от руки, так может, и вообще никогда.

"Я тебя люблю..."

Да, они в нужном месте. Мне вдруг становится спокойно, словно впереди все понятно и хорошо. Нет, неприятностей, конечно, вагон. Но в жизни моей все понятно, определённо, и так, как я хочу.

"Твой Север".

На Ирину половину заходит тёща.

— Нет-нет, – разворачиваю ее. – Это комната Ирины. Дом на двух хозяев. Сюда не заходите, пожалуйста. А Алису сюда отпускайте. Они дружат.

— Что ж между вами, и дверей никаких нет? – с нотой осуждения.

— Нет дверей. С Ирой – дружелюбно, пожалуйста, она... нам с Алисой очень дорога.

Прихватив сумку, собранную в спортзал, сажусь на заднее сиденье в тачку к ментам.

Скорой уже нет.

— Вы сообщите капитану Саянову Никите, пожалуйста. Что его брата приняли.

— Не знаю такого.

Аккуратно поправляет торчащие из кармана крупные купюры.

Понятно...

Нашёл кому дать, лебедь умирающий?

Да и хер с ним. Иринка сообщит Добрыне. Дальше разрулим...

Вспоминаю свою записку, все ли важное написал. Вроде бы всё.

Едем через центр.

Смотрю на огни города.

Вот здесь мы гуляли... а здесь ее пирожные продаются... а здесь я её фотал... тут целовал... по этой дороге она в театр бегает...

У города ее лицо.

Я уже скучаю…

Не сомкнув глаз, вся измотанная поднимаюсь утром.

Дозоров, где ты?

Мне даже объяснения твои не нужны, если ты врал мне. Мне нужен хотя бы взгляд от тебя. Я по взгляду все пойму.

Я эксперт по взглядом предателей, лжецов и малодушных. Я можно сказать знаток!

Но Дозорова нет. Ночью никто не приезжал. Мои десять сигарет ночью на крыльце точно это знают.

Поднимаюсь, чтобы покормить Андрюшу. Он все еще спит, закопавшись в тряпках.

Прислушиваюсь, подкрадываясь к моей арке на кухню.

— ...Я не хочу ничего слушать! – тихий строгий голос его матери. – Дитё тут не пойми с кем! Ничего! Покаешься, не переломишься. Прощение попросишь. Он тоже тут не монахом жил. Или ты не понимаешь, что Севера нашего уведут? Тут уже одна околачивается, соседка его. Дура ты глупая! Как можно было?! Чтобы сегодня же. Слышишь?! Сегодня!

Это я не пойми кто, да?!

— У вас семья. Все семьи ругаются. Мириться надо! Лучше, чем сейчас момента не будет, слышишь? Очнись, бестолковая!

Захожу на кухню в пижаме под ее возмущенным взглядом. Достаю смесь для Андрюши.

— А зачем вы сюда ходите? – опускает телефон.

— А вы зачем? – хмурясь, развожу смесь.

— Это наша кухня.

— Нет. Это моя кухня!

— Зачем же врёте?

— Это кухня у нас с Севером общая. Холодильник общий. Стиральная машинка общая. Стол, печь, окно! Двор. Даже продукты у нас общие! – бросаю я, чувствуя внутри груду камней вместо сердца.

— Быстро ты, милая, к чужому мужу пристроилась, – с осуждением. – Так со своим жить надо, а не с чужим. А у него жена, дочка... Зачем же ты полезла в семью?

"Семью" она произносит с ударением на первый слог. Скорбными интонациями.

И я опять "виновата"!

— Стыд есть у тебя семью рушить? Вот жена его приедет, как ты будешь себя чувствовать?

Ужасно я буду себя чувствовать. И находиться здесь точно не смогу!

Но что ответить ей, не знаю.

Красноречие мое подводит. Оби-и-дно!

— Если Север поехал за женой, – разворачиваюсь к ней. – Почему его машина тут?

Поджав губы, делает вид, что меня нет. Взбалтывает яйца.

Тоже поджав зло губы, ухожу кормить енота, прихватив тарелку и Иванычу. Он демонстративно сидит в моих дверях и на кухню за едой не идет. Только недовольно бьет хвостом по полу.

— А сумку на полу не держите. Кот в нее напакостит, – предупреждаю.

— Пакостному коту в доме не место! Почему мы от вашего кота должны страдать?

— Это кот Севера.

Горло словно большой ладонью сжало и вдохнуть не могу. Голова кружится.

Одеваюсь. У нас сегодня репетиция с утра. А в обед я хотела к Васе.

Север... пусть это все окажется неправдой! Ты же не такой, да?

— А папочка где? – сонный голос Алисы из кухни.

— За мамой поехал, детонька. Блинчики будешь?

Я вспоминаю крестную. Она вот так со мной всегда говорила. Ласково. "Детонька". И блинчики делала. И мне становится стыдно, что я хамила этой женщине. Ведь, если все так, как она говорит, то...

Ложусь без сил прямо на полу. В компании Андрюши и Иваныча. Смотрю слепо на плинтус.

Как же плохо мне, Господи...

Белая моя полоса обернулась наичернейшей.

— Кто ж тебе эту всю гадость купил? – шуршит пакетом. – Вот, сразу видно, что дитё нельзя доверять.

— Тетя Вера! – радостно отвечает Алиса.

— Кто?

— Тётя моя. Вера. Добрынинная жена. Папиного брата. Там у меня сестры и братья! Целых пять. А еще есть Вася. Вася в интернате... – вздыхает. – Но папа сказал, мы его заберём!

— Понятно, – вздыхает.

Север ей так сказал, да?...

Пытаюсь в десятый уже раз позвонить Северу. Недоступен.

— Баба, а Ириска меня сегодня вечером на набережную обещала взять гулять!

— Мм. А ты своди-как сама бабушку на набережную. Я же ее не видела.

— А Ириска?

— Не хорошо так чужую тётю называть. Надо по имени отчеству.

— Ирина Алексеевна?

— А лучше и вообще с посторонними людьми дружбы не водить. Зачем они нам, да? Мама приедет, и все как раньше станет. Папа, мама и ты. Да?

— Да… – неуверенно. – А Ира?

Цокнув недовольно, переспрашивает:

— Со сметанкой или повидлом?

— Со сгущёнкой.

Замечаю, что из моего блокнота с мясом и обрывками кем-то вырвана страница.

Вася, наверное... Сколько раз говорила ему – не трогать мой блокнот! Он у меня особенный, подарочный, я в нем пишу заметки.

В совершенно убитом состоянии выхожу из дома. Выхожу раньше, чем нужно. Просто от невыносимости быть там. Слушать голос этой женщины, которая говорит с Алисой о ее "мамочке", которая уже едет к ней.

Присаживаюсь на крыльце, глажу кота, прикуриваю сигарету. Замечаю блеск под солнцем на бетоне. Приглядываюсь. Мелкие тонкие стеклышки.

Хм...

Что это?

На доске, лежащей у окна, крупная коричневая клякса. Словно капля крови. Это может быть детская гуашь. А, может, и нет.

— Ты что кого-то задрал? – шепчу Иванычу. – Мы же с тобой пацифисты! Мы никого не убиваем.

Хотя, хочется, конечно.

— Ладно. Я тебя не осуждаю, – глажу его. – Ты всё-таки хищник.

Иваныч у нас любитель рыбов.

"У нас". У кого – у нас, Идионина?

Не отвечая на этот вопрос прихожу на репетицию.

Пусто. Только в центре сцены наш новый "примадонус" читает с распечатанных листов текст Ромео. Небрежно держит их в руке.

Ловит меня боковым зрением.

— Почитаешь Джульетту? – дергает бровями с ухмылкой.