Мудак...

Добрыня, ты чо там?? Где ты, брат?

Ира не могла не сообщить ему. У нее есть Верин контакт.

И где сама Ира? Нет, я понимаю, что не пустят. Но просто... элементарно чай, кофе, сахар, сигареты можно же принести, да?

Злюсь на нее. Где моя "заботушка"?

А потом переживаю, вдруг что-то случилось.

А потом опять злюсь

Это все от беспомощности и неизвестности.

— Братан, есть сигарета?

Две последние.

Со вздохом отдаю одну сокамернику.

— Чо, последние?

— Угу...

— Надолго ты тут?

Пожимаю плечами.

— Мне не озвучили.

Объясняю как залетел. Намеренно при конвойном.

— Нарушаем, гражданин начальник? – ухмыляется он конвойному. – Взятки берём?

— Закройся, Епифанов. Или режим ужесточим.

— Права не имеете. По мою душу скоро подпол приедет. Я ему настучу, – нахально.

— А ты как сюда? – тихо спрашиваю у него.

— Врачу втащил. Пятнадцать суток.

— За что?

— Жена рожала, он вел себя как гондон с ней. Она рыдает уже какой день, а я что должен сделать, когда его вся больница покрывает. Выйду, опять втащу.

— А подпол чего?

— А... я там свидетель по одной уголовке.

— Север, – тяну ему руку.

— Витёк.

— Разошлись, – цедит конвойный.

— Ты пассатри, какой ревнивый! – выпускает в его сторону дым Витёк. – Нет такого закона, запрещающего заключенным мирно беседовать на прогулке.

— Ты довыебываешься... – беззвучно шевелит губами.

— Не надо, – одергиваю Витка. – У тебя там жена и ребёнок.

— Дозоров, на выход.

— С вещами?

— Без.

Ну наконец-то Добрый явился!

Явился бы Ник, было бы "с вещами", уверен.

Свидания здесь запрещены по режиму, только с адвокатом. Но свидание можно "купить" неофициально.

Меня ведут по тусклым коридорам, выводят в комнату разделенную на секции.

Рецидивистов тут в приёмнике нет, так, мелкое хулиганство в основном. Поэтому конвой расслабленный. И меры безопасности с заключенными особенно не соблюдает.

Никто не хочет тут задержаться или переехать в места поотдаленнее и ведут себя нормально.

Меня выводят в комнату с голубыми стенами. Тут четыре стола по углам. За одним мент досматривает пакеты, у дверей конвой. За вторым общается кто-то...

Один пустой. За третьим...

— Саша?!

Зависаю, скрепя шестеренками. Это как вообще?

В ахуе присаживаюсь напротив нее, как указали.

— Привет... – растерянно хмурюсь я.

— Ты как? – прикасается к моей руке, лежащей на столе, сжимает.

— Как-то так. А ты как здесь? – медленно вытягиваю кисть.

Вся волнуется, прикладывая ладони к горящим щекам. Без макияжа. Губы немного отекшие. Или, может, просто еще подколола? Глаза, мне кажется, заплаканные.

Я замечаю у нее на безымянном обручалку, которую дарил. Через несколько лет брака она попросила поменять простенький золотой ободок на кольцо посолиднее. Я купил... И то, новое кольцо, Саша не сняла после развода. А просто переодела на другой палец. Теперь того, нового, нет вовсе. А на безымянном старенькое, простое.

Зависнув, смотрю на ее пальцы, с каким-то тревожным неприятным ощущением внутри. Словно меня сейчас будут подписывать под какую-то херню. А кольцо – точка давления.

— А я тебе вот... – кивает на стол ментов. – Принесла разного. Сигареты там, чай твой любимый. Запеканку сделала, котлеты. Завтра еще передам.

— М. Понятно. А почему ты?

— А кто? – голос неровно просаживается. – Мама сказала, что у тебя неприятности, и я... сорвалась к тебе.

— Зачем?..

— Поняла, что... люблю только тебя, – шепчет, опуская взгляд.

— Мм. Поня-я-ятно... – вздыхаю я. – Так. Подожди. Я не понял, а ты где остановилась?

Подозреваю я что-то неладное.

— Как где? – неуверенная улыбка. – С ребенком я!

— Я не это спросил, Саша!

— Ты лучше скажи, чем я могу тебе помочь, Север?

Злясь, барабаню пальцами по столу. Они чо там, совсем двинулись с Марией Ивановной?!

В голове разворачивается картина целиком, как они делят быт с Ириской на общей кухне. И первый раз за все наше знакомства с Сашей мне хочется ей втащить. Хотя бы леща.

— Ты можешь мне помочь, Саша, – встаю я. – Прямо сегодня съехать из моего дома. Вместе с Марией Ивановной.

— Нет... Там мой ребенок прописан! Я имею право там находиться! – обиженно.

— Прямо сегодня.

— Север... – слезы льются по щекам. – Не разрушай, пожалуйста, все. Я очень виновата, знаю. Я такая дура... прости меня! – закрывает лицо руками, тихо рыдая.

— Мне очень жаль, Саш. Но прямо сегодня. Алису завези, пожалуйста, к Саяновым.

— Ну что ты такое говоришь? Ребенок рыдает второй день! Я ее к каким-то родственникам повезу?!

— Почему рыдает?

— Потому что она хочет маму и папу!

— У меня не рыдала. Вполне себе наслаждалась жизнью. Что ты ей ляпнула??

— Причем тут я?

— А кто?

— Никто. Просто она вдруг поняла, что мамы с папой в ее жизни вместе больше не будет. И у нее истерика. Не будет, если так... решит папа.

— Ты свои недоразвитые манипуляции оставь для Саркиза, Саша! Решила ты! Своим гнилым поведением, – взрываюсь я.

— Прости меня... Ты прав! Ты прав, конечно. Я – нет. Все будет так отныне, как решишь ты. Клянусь. Обещаю. Поверь мне! Ты самый замечательный мужчина на свете!

— А когда они трахались, он представлял ее умной, а она его богатым? – фыркаю я. – Саш, окстись, я такую нишевую женщину не потяну. У меня другая.

— Никакая!! – оскаливается. – Мне все равно. Я сама виновата. Я тебе докажу, что...

— Дозоров, свидание закончено, – лениво и равнодушно звучит за спиной.

— Прямо сегодня! – встаю я.

— О дочери подумай!

— Вот это я не возьму, верните женщине, – киваю на большой пакет, который мне протягивает мент.

Хотя курить от нервов хочется, жуть просто!

Не успеваю выйти из комнаты свиданий.

Навстречу Витёк. Бледный, согнутый. И словно меня не видит. И вообще не видит, куда идет, держась за грудную клетку. Губы синие...

Его придерживает конвойный.

Ошарашенно оборачиваюсь. Вот же живой был, бодрый! Развлекал меня полчаса назад.

— Епифанов, а ты чо грустный? Спать твёрдо? – стебет его какой-то мужик в пиджаке за столиком. Подпол тот, о котором он говорил?

Внезапно Витёк замирает и падает без сознания.

— Епифанов, ты чо мне тут? – поднимается растерянно подпол.

Дергаюсь рефлекторно в сторону Витька.

Мне мгновенно заламывают руку.

— Стоять!

— Сердце! Губы синие – это сердце! Я спасатель! МЧС. Пустите, надо качать, или может умереть.

— Скорую вызовем.

— Не дотянет!

— А ну-ка! Пусти этого мчсника, – распоряжается подпол.

Меня отпускают. Падаю на колени, начиная реанимацию. Пульса нет.

— Сломали ребра! – рявкаю я, добираясь до грудной клетки. – Конвой отпинал. Били через прокладку. Я уже видел такое. Гематомы внутренние, сверху не видно. Убили, короче, мудаки. Полчаса назад он был в порядке. Отвечаю.

— Ты это, спасатель, давай спасай! – скидывая пиджак, садится на колени рядом подполковник. – Чего делать, говори?

— Реанимацию немедленно! Долго не удержим.

Продолжаю качать, вдыхая в Витька кислород.

— Вы чо? – поднимает озверевший взгляд на растерянных конвойных подпол.

— Упал с лестницы, товарищ подполковник.

— Ну, блять, вы у меня тут всей сменой с лестницы упадете! Чо встали?!

Пока продавливаю грудную клетку, стараясь не порвать рёбрами ткани, подпол ловит мой взгляд.

— Дышит?

— Нет..

— Задышит?

— Не знаю. Работаем.

— Давай… давай… работай свою работу!

Напряженно качаю еще минут пять.

— Дышит! Застучал... Реанимация дальше.

Падаю рядом с ним утомленно на спину.

Улыбаюсь устало. Держу его за руку, щупаю пульс. Живой! Круто… Вот мой кайф.

— Ой, пиздец... – крутит в пальцах сигарету подпол. – Поседеешь с вами.