— Ты сказал много. Все это ты повторишь Ярику, я знаю. Может, даже Мире. Может, кому-то еще. Мне все равно. Потому что никто тебе не поверит. Ты. Психопат, пьяница, дебошир. Против меня. Тихой, спокойной, несчастной. Ты сам прекрасно знаешь, кто победит. Ты сейчас наорал. Ты наговорил гадостей. Ты вел себя как зверь. Что изменилось, Ян? Что? Ты пришел ко мне и сделал ровно то, за что я тебя вчера обвинила. Спасибо. Ты мне теперь еще и доказательство подарил. Своим собственным поведением.

Она улыбнулась. И вот эта улыбка была не мягкая. Не ласковая. Она была злая. Торжествующая.

— Всегда рад. Обращайся еще. — я язвительно усмехнулся.

— Пошел вон! — она указала мне пальцем на дверь.

— Уйду, но еще увидимся. Мы ведь будущие родственники, Маля. — я произнес ее имя холодно.

В квартире мне больше не чего было делать, поэтому я ушел. Говорить с этой змеей бесмысленно. Нужны действия, а не слова.

К моменту, когда я приехал к общаге, уже знатно стемнело.

— Зарецкий! — я услышал выкрик коменды, но прошел мимо, даже не обернувшись. — Вот же… гад… — пискнула она, когда я уже заходил в лифт.

Я шел на автомате, видел перед собой только комнату Миры. Теперь она жила одна. Непривычно. Но ей будет легче.

— Не понял. — нахмурился я, когда дернул ручку и дверь в комнату открылась.

В пустую комнату. Никаких вещей.

— Какого… бл*дь. — я мгновенно бросился в свою комнату. — Дэн⁉

— О, боги, Яныч, — Дэн скинул наушники и подскочил на ноги. — ты где был? Что у вас с Миркой случилось? Почему у тебя телефон вне зоны? — друг выглядет непривычно взволнованным.

— Сел. Мира где, знаешь? — меня волновало только это.

— Ей коменда другую комнату выделила. Я так и не понял где. Она вещи собрала, девчонки помогли перенести, а мне она ничего не сказала. Что случилось? — с каждым словом его глаза становились все круглее.

— Потом. — рявкнул я, и рванул из комнаты.

Я почти бежал по коридору. Не шел, а именно бежал. Шаги гулко отдавались от стен, лампы дневного света мелькали над головой, и в этом мигающем свете мое лицо было белым. Я знал это. Чувствовал. Плевать. Плевать, каким меня видят.

Комендантская на первом этаже, за поворотом. Дверь была приоткрыта, свет из проема падал на пол желтой полосой. Я толкнул ее плечом, не стучась.

Коменда с чашкой чая в руках, оторвалась от бумаг и подняла на меня глаза.

— Зарецкий, — сказала она сухо. — я тебя окликала. Ты не слышишь? Оглох? Или просто воспитание у тебя, как у меня соли в чае?

— Мне нужен номер комнаты Миры.

Она посмотрела на меня внимательно. Отставила чашку. И вдруг выражение ее лица стало недоверчивым.

— А зачем тебе?

— Давайте без этой херни, раз комнату другую дали, уже в курсе событий. Номер. Живо.

Она прищурилась.

— А не пойти ли тебе в жопу, Зарецкий? Командовать он мне тут удумал. Живо. Ха, уже бегу и тапочки роняю.

Она откинулась на спинку стула. Скрестила руки. Смотрела на меня так, как смотрят на нашкодившего кота, который опрокинул цветочный горшок и удивляется, почему все недовольны.

— Ты вообще себя слышишь? — спросила она. — Зашел в кабинет, не постучал, наорал на женщину в два раза старше тебя. Думаешь, тебе за это номер дадут? Ты не в отделении полиции, Зарецкий. Тут тебе не допрос. Тут общага. И я тут не отбываю, а работаю. Так что либо ты сейчас успокаиваешься и разговариваешь по-человечески, либо идешь отсюда тем же путем, каким вошел.

Я замер. Внутри у меня все кипело. Прям вот кипело: руки трясло, зубы сжимались, в горле стоял ком. Мне было плевать на ее правила. Плевать на ее тапочки. Плевать на весь этот этикет, который она развела из-за какой-то задолбавшей ее общажной формальности. Мне нужно было одно. Номер. Сейчас же.

— Ксения Анатольевна. — голос сорвался, но я его выровнял. — Я тебя прошу. По-человечески. Прости, что наорал. Не сдержался. Просто скажи номер. Мне очень надо. Очень.

Она смотрела на меня еще секунду. Потом вздохнула.

— Двести двенадцатая, — сказала она. — второй этаж. И слушай меня сюда, Зарецкий. Я тебе поверила. Поэтому если я узнаю, что ты туда пошел и что-то там устроил, я тут же позвоню в деканат. Ясно? Твои разборки не мои проблемы. Но ее — мои. Понял?

— Понял.

— Смотри у меня.

Я уже не слушал. Развернулся. Вышел. Дверь за мной закрылась. И я снова побежал.

Я поднялся на второй за секунду. Сразу нашел нужную дверь, занес руку и замер. У меня не было правильных слов.

«К черту. Она ведь мой маленький мир».

Я громко постучал. Три раза. И только теперь выдохнул.

Я не должна любить Яна Зарецкого.

Я не должна его любить.

Не должна.

Нет.

Только чувствам не прикажешь.

Я люблю Яна. По-настоящему.

И мне от этого больно.

Я бы могла ему простить все ссоры с сестрой, но то, что он поднял на нее руку… Никогда. Это то чего не исправить. Никакими словами и поступками. Вот прям вообще. Никогда. Он может извиняться сто лет, он может быть самым лучшим на свете, может приползти на коленях, но это не поможет. Есть вещи, которые однажды случились и все. Точка. И вот эта из таких.

Я знала его характер, понимала, какой он человек, но никак не ожидала такого.

Моя сестра — самый важный и дорогой человек в моей жизни. Мы вместе прошли через такую боль и страдания, что и не придумаешь. Так получилось, что роднее у меня никого нет. Моя семья — это Мальвина и Макс.

И я видела ее слезы. Искрение и болезненные.

И я не могу. Я физически не могу больше быть рядом с Яном.

Я дернулась и чуть не уронила телефон, когда в дверь постучали.

— Ян… прошептала я.

Конечно там был он. Кто же еще. Я знала, что он придет, как только увидит пустую комнату.

И знала, что нам нужен последний разговор.

Я сделала глубокий вдох и подошла к двери. Но стоило открыть ее, как мое сердце запищало так сильно, что перезватило дыхание. У него будто выросли руки, которое оно тянуло к Яну.

— Мира.

Ян выглядел еще хуже, чем утром. Еще помятее. Но был все таким же желанным.

— Заходи. — сказала я тихо. — Не будем подпитывать сплетни.

Я отошла в сторону, пропуская его. Он вошел. Медленно. Не как обычно… не занял собой всю комнату, не излучал власть над ситуацией. Он просто стоял. Посреди чужой комнаты. И смотрел на меня так, как будто я единственное, что у него осталось.

Я потянулась к двери. Закрыла ее. Тихо щелкнул замок.

И в этот же миг он шагнул. Все. Одно движение — и он рядом. Руки обхватили меня за талию, притянули к себе. Так, как он умел. Так, что никуда не деться. И его губы нашли мои.

И мир исчез.

Я замерла. Внутри меня все закричало. Я вцепилась в его футболку пальцами, до костяной боли. Собралась оттолкнуть. Вот прямо сейчас. Сейчас же. Но пальцы не разжимались. Они, наоборот, сжали ткань крепче. Как будто я держалась за него, а не отталкивала. Как будто если отпущу, то улечу куда-то в темноту.

Голос разума кричал: «ОТТОЛКНИ. ОТТОЛКНИ СЕЙЧАС ЖЕ. ТЫ ЖЕ РЕШИЛА. ТЫ ЖЕ РЕШИЛА, МИРА. ТЫ ОБЕЩАЛА СЕБЕ. ТЫ СМОТРЕЛА НА СЛЕЗЫ СЕСТРЫ. ПОМНИШЬ».

А голос сердца… тихо, шепотом, но громче всего этого: «Не надо. Еще секунду. Пожалуйста. Еще одну».

И я ответила.

Я поцеловала его в ответ. Так, как будто тонула, а он — единственный, кто мог меня вытащить. Все… Все, что я себе наговорила, все мои решения, вся моя твердость — все это рухнуло. В один миг. Потому что я его люблю. Потому что это не лечится. Ни таблетками, ни расстоянием, ни временем.

Мы стояли так, наверное, минуту. Две. Мне показалось вечность. А потом он оторвался. И посмотрел. И в его глазах было столько всего… надежды, страха, нежности, боли, что я не выдержала.

Я заплакала.

Просто вот так. Уткнулась лбом ему в грудь и заплакала. Горько. По-настоящему. Так, как плачут, когда отнимают самое дорогое. Он обнял меня крепче. Погладил по спине. Ничего не сказал. И это было хуже всего, потому что если бы он молчал и дальше, я бы, наверное, так и стояла. Так бы и осталась. Но он не молчал.