Объятие не состоялось. Антон отдернул руку, которую уже приподнял, и вместо этого протянул мне ладонь. Тоже мокрую. Мы неловко пожали друг другу руки, как два деловых партнера на переговорах.

— Присаживайтесь. — сказал Антон, указывая на диванчик.

Ян пропустил меня вперед. Дождался, пока я сяду, и опустился рядом, не напротив, а бок о бок со мной. Так, чтобы касаться меня бедром. Так, чтобы Антону пришлось смотреть на меня через него.

Так, чтобы было ясно без слов: «между ними — я, и я его».

Рука Зарецкого легла на спинку диванчика за моей спиной. Не обнял, не прижал демонстративно — просто обозначил. Забрал пространство. Я с трудом подавила желание закатить глаза.

«Ладно, паинька. Уже хорошо, что не посадил меня к себе на колени».

Я продолжала попытки разрядить обстановку. Заваливала Антона вопросами о девченках и столице, по которой, как оказалось, соскучилась. Мне уже начал нравится этот небольшой городок. Но столица… там все же мне нравилось больше.

Принесли кофе. Я взяла латте, Ян черный, без сахара. Он потягивал его медленно, расслабленно, как удав после обеда. Иногда его взгляд лениво скользил к Антону, и каждый раз тот дергался, будто его ударило током.

Антон пытался быть дружелюбным, но присутствие Яна давило на него. Ян молчал. Не говорил, не угрожал, даже почти не смотрел. Но его присутствие было для Антона, как бетонная плита.

Просто потому что он был.

Сидел. Дышал. Смотрел.

— Вот. — Антон вдруг вспомнил про пакет и пододвинул его мне. — Тут подарки. Девчонки собирали. Всякое: косметика, сладости, какая-то ерунда. Я не вникал, если честно.

Он попытался улыбнуться. Вышло жалко, криво, как у человека, которому очень хочется уйти.

— Спасибо, — искренне сказала я. — правда. Передай им, что я все получила. И что скучаю.

— Передам.

Он сделал глоток кофе. Поперхнулся. Потянулся за салфеткой, уронил ее, полез за ней под стол, ударился плечом о край столешницы. Я отвернулась, чтобы не видеть этого унижения. Мне было неловко и больно за него. Потому что я знала его другим. Веселым, уверенным. А сейчас рядом с Яном он разваливался на части.

И я решила, что пора завязывать с этой встречей. Хотя от начала прошло минут тридцать.

— Антон, спасибо тебе огромное. За встречу, за подарки, за все. Правда. — я взяла пакет со стола. — Я не буду тебя задерживать. Тебе же на поезд.

Он посмотрел на меня с такой благодарностью, что у меня внутри все сжалось. Ему не нужно было ничего объяснять. Он понял. Кивнул, встал и потянулся за курткой и на этот раз почти не суетясь.

— Спасибо, что пришла. — сказал он тихо.

— Доедешь напиши. — сказала я. — Передавай всем привет.

Он кивнул, коротко глянул на Яна, и почти выбежал из кофейни. Колокольчик над дверью звякнул, и наступила тишина.

Я развернулась и вышла следом. На улицу. В холод. Не оборачиваясь.

Ян догнал меня у машины. Открыл дверь, пропустил вперед. Я села, бросила пакет на колени и уставилась в лобовое стекло. Руки дрожали, но не от холода. От злости.

Он сел за руль. Завел двигатель. Тронулся.

Я молчала. Считала до десяти. До двадцати. Не помогало.

— Ты понимаешь, что ты только что сделал? — спросила я, не поворачивая головы.

— Пил кофе. — ответил Ян ровно.

— Пил кофе. — я усмехнулась горько. — Да. Ты пил кофе. И одновременно уничтожал человека. Не сказав ни слова. Не сделав ничего. Просто сидел. И этого хватило.

— Я ничего ему не сделал, — он пожал плечами. — даже руку пожал.

— Ты его взглядом в порошок стер! — я наконец повернулась, и меня понесло. — Ты смотрел на него, как на… как на таракана! Как будто он пустое место! Ты не сказал ни слова, но было слышно, как он ломается. Ты видел, как он поперхнулся? Как ударился плечом? Как у него руки тряслись⁈ Он мой друг, Ян! Друг! А ты его раздавил. Просто раздавил. Потому что тебе не понравилось, что он вообще существует!

— Мне не понравилось, как он на тебя смотрит. — голос Яна стал ниже, но он не повышал тона. — Как он тебе руки жмет. Как он хотел тебя обнять. Я все видел, мелкая. И я не собираюсь извиняться за то, что просто находился рядом.

— Просто находился рядом! — я чуть не задохнулась. — Да от тебя за версту несло «она моя, а ты никто»! Ты занял половину диванчика, ты положил руку мне на плечо, ты…

— Я тебя не касался без твоего согласия, — отрезал он. — ты не убрала руку. Ты не попросила меня отсесть. Ты вообще не возражала.

— Потому что я не хотела устраивать сцену при Антоне! — выкрикнула я. — Потому что мне было стыдно! Не за тебя, а за него! За то, что он сидел и дрожал, как заяц, а я ничего не могла с этим сделать! Ты не ударил его. Ты не пригрозил ему. Ты сделал хуже. Ты показал ему, что он никто. И он это принял. Ты видел его глаза? Он поверил тебе, Ян! Он поверил, что он ничего не стоит!

Я замолчала. В груди кипело, в горле стоял комок. Я отвернулась к окну, чтобы он не видел, как у меня дрожат губы. Не из-за Антона даже. Из-за несправедливости. Из-за того, что этот невозможный, жестокий человек всегда добивался своего, и умудрялся выйти сухим из воды.

— Знаешь что? — сказала я тихо. — В следующий раз, когда я скажу, что иду на встречу с другом, ты останешься дома. Или я уйду. Одно из двух.

— В следующий раз? — в его голосе появилась опасная нотка.

И внутри меня словно что-то щелкнуло от его вопроса. Но я не смогла разобрать что.

— Да, Ян. Я общительный человек. И в следующий раз, ты дома.

— Ну, ладно. — он снова пожал плечами.

А в следующий миг Ян дернул руль вправо. Машина вильнула, резко сбросила скорость и остановилась у обочины. Он заглушил двигатель. И повернулся ко мне.

— Что такое? — непонимающе осмотрелась я.

Он мгновенно наклонился и поцеловал меня.

Резко. Глубоко. Так, что я не успела ни возразить, ни оттолкнуть. Его рука легла на мой затылок, пальцы запутались в волосах, притягивая меня ближе. Другая на мою щеку, большой палец прошелся по скуле, успокаивая, удерживая. И я… растаяла.

Я забыла про Антона. Про кофейню. Про все. Остались только его губы, его запах, его тепло. Он целовал меня не извиняясь, не прося прощения. Он целовал меня так, как будто говорил: «Ты моя. И ты это знаешь. И все остальное — неважно».

И я отвечала. И мое сердце тоже.

Но… этот щелчок, он будто бы оставил свой след.

Несколько дней спустя

— А вот и мы!

Я толкнула дверь в палату Мали, придерживая Максимку одной рукой и сумку с гостинцами другой. Малыш тут же завертел головой, загудел что-то свое, узнавая знакомые стены. Я ходила с ним к сестре через день, и он уже привык: белые коридоры, запах лекарств, кровать, на которой лежала его мама.

Мали выглядела лучше. Намного лучше. Румянец вернулся на щеки, глаза стали живыми, а не тусклыми, как в первые дни. Ярик постарался для своей возлюбленной: выбил ей отдельную палату, притащил мягкое одеяло, на тумбе всегда были свежие цветы. Сестра лежала на подушках, как королева, и встретила нас улыбкой.

— Наконец-то! — она потянулась к Максимке, и я передала ей малыша.

Он тут же уткнулся носом в ее плечо, что-то залепетал, завозился. Мали прижала его к себе, закрыла глаза. На секунду. Две. Я отвернулась, чтобы не видеть, как блеснули у нее слезы.

— Спасибо. — сестра кивнула, устраивая Максимку на одеяле рядом с собой. Малыш тут же пополз изучать больничные простыни. — Ты его приучаешь. Это правильно. А то он меня забудет.

— Не забудет, — фыркнула я. — ты его мать. Такое не забывается.

Мали улыбнулась. Тепло. По-настоящему. Я давно не видела ее такой спокойной, расслабленной. Как будто отпустило. Как будто то, что она попала в больницу и провалялась здесь почти два месяца, наконец перестало давить на нее.

— Ну рассказывай. — сказала она, устраиваясь поудобнее. — Как вы там? Как учеба? Как общага?