— А у тебя «истеричная фурия с синдромом болтливого рта».

— О, новое слово! — я вскинула бровь. — «Фурия»? А я думала, я просто «гном». Эволюционировала, значит, в твоем личном бестиарии.

— Ты эволюционировала в мою личную головную боль, — рыкнул он, подавшись вперед. — и знаешь что? Я устал тебя слушать.

— А я устала, что ты меня постоянно перебиваешь своими…

Он не дал мне договорить. Схватил за запястья, рванул на себя. Я вскрикнула, потеряв равновесие, и в следующую секунду уже летела куда-то вниз, в его объятия.

Он рухнул на диван, увлекая меня за собой. Я оказалась верхом на нем, лицом к лицу, чувствуя бедрами его голые ноги, и я понимала, что между нами только тонкая ткань моих шорт и его чертово полотенце.

— Ты что творишь⁈ — зашипела я, упираясь ладонями ему в грудь.

— Проверяю, как долго ты сможешь молчать, когда я тебя целую. — ответил он, и в его глазах плясали черти.

— Я не собираюсь…

Он не дал мне договорить. Его рука скользнула мне на затылок, пальцы сжались в волосах, и он притянул меня к себе.

Поцелуй был грубым. Требовательным. Злым. Он кусал мои губы, дразнил языком, врывался внутрь, как захватчик. Я дернулась, пытаясь отстраниться, но его вторая рука уже лежала на моей пояснице, прижимая меня к себе так плотно, что я чувствовала каждую мышцу его пресса.

Я вцепилась ногтями ему в плечи. Царапнула. Он зарычал мне в губы и сжал мои волосы сильнее, запрокидывая голову назад, открывая шею для его губ.

Он целовал мою шею. Жестко, почти больно. Прикусывал кожу, проводил языком по следам укусов, и я таяла, плавилась, теряла связь с реальностью.

И я почувствовала то, от чего у меня прошел ток по всему телу. Я почувствовала твердость под его полотенцем.

В детском доме нам каждый день твердили: «До брака девушка не имеет права вступать в близкие отношения с мужчиной». И я считала это бредом, но тем не менее дальше поцелуев мои отношения никогда не заходили, хотя я прекрасно понимала на чем теперь сижу.

«Боже, что мы делаем…»

— Ян… — выдохнула я, и в моем голосе не было ни злости, ни вызова, только хрипота и дрожь.

— Молчи… — прошептал он мне в ключицу. — С*ка… — его дыхание сбилось, вдохи стали тяжелыми. — Сдаюсь, мать твою…

Он резко откинул голову назад, впечатываясь затылком в стену.

— Сдаюсь! Сегодня я проиграл, мелочь! — он убирает от меня руки и поднимает их, прижимая к стене.

Я замираю. Сижу на нем верхом, чувствуя, как его грудная клетка ходит ходуном под моими ладонями. Он смотрит куда-то в потолок, и я вижу, как дергается кадык на его шее. Он пытается успокоиться.

— Что? — выдыхаю я, не веря своим ушам. — Ты… сдаешься?

— Сдаюсь. — рычит он, и в голосе столько злости, что я почти чувствую ее вкус.

Мы смотрим друг на друга, и я будто бы не вижу его радужку, только черноту.

— Ты чертова невыносимая дура, Мира! — его голос непривычно дрожит. — И знаешь что… Проваливай!

— Что…

— Пошла вон, мелочь! — прорычал он. — Слазь с меня и проваливай! Ты выиграла сегодня. Радуйся.

Он смотрел на меня в упор. Темно. Тяжело. И его дыхание никак не успокаивалось.

Я медленно слезла с его колен. Нога заныла, но я стиснула зубы и выпрямилась. Стояла перед ним, чувствуя, как горят губы, как горят щеки, как горят бедра от прикосновения его голой кожи.

— Ты проиграл. — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Запомни этот день, Ян.

Он усмехнулся. И сглотнул…

Я развернулась и, прихрамывая, направилась к двери.

У порога остановилась. Не оборачиваясь, сказала:

— Спокойной ночи, козел.

— Проваливай уже, фурия. — донеслось мне в спину.

Я вышла. Закрыла за собой дверь.

Прислонилась к стене в коридоре и прижала ладонь к груди. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть наружу.

«Черт. Я выиграла. Но почему мне кажется, что я проиграла по-крупному.»

— С*ка, я не понимаю, как человек может бесить и притягивать одновременно. — шепчу в тишину.

Я — мудак. Полный, конченый мудак. И я это знаю.

Сижу на диване, смотрю в потолок и слышу, как затихают ее шаги в коридоре. Как тихо хлопает дверь в комнату Насти.

Тишина.

«Твою мать.»

Я провожу ладонью по лицу, чувствуя, как пальцы дрожат. Дрожат, бл*дь. От нее. От этой мелкой заразы, которая ворвалась в мою размеренную жизнь и перевернула все вверх дном.

Она бесит меня. До скрежета зубов. До трясучки в руках. До желания разбить что-нибудь об стену. Эта ее манера огрызаться, эти глаза, которые смотрят с вызовом, эта улыбка — наглая, дерзкая, сводящая с ума. Она специально лезет под кожу. Специально провоцирует. Специально делает все, чтобы я сорвался.

И я срываюсь.

Я поцеловал ее.

Думал — заткну.

Думал — поставлю на место.

Покажу, кто тут главный. А вместо этого… вместо этого я теперь сижу здесь, как придурок, и чувствую вкус ее губ на своих губах. Чувствую, как ее пальцы сжимали мои волосы. Чувствую, как ее тело прижималось ко мне: горячее, податливое, такое чертовски желанное.

И теперь я хочу еще.

Хочу снова вцепиться в ее губы. Хочу сжать ее в руках так, чтобы она пискнуть не могла. Хочу, чтобы она смотрела на меня не с вызовом, а с той самой растерянностью, которая мелькнула в ее глазах, когда я оборвал поцелуй.

«Твою мать, Мира. Ты заноза в моей заднице. Ты бельмо на моем глазу. Ты — моя головная боль в миниатюре.»

Делаю глубокий вдох, и он заостряет где-то в груди.

«И я хочу тебя.»

Я вскакиваю с дивана. Хватаю первую попавшуюся футболку пацанов, натягиваю шорты, толкаю ноги в кроссовки. На ходу сгребаю ключи, телефон, наушники. Мне нужно проветриться. Мне нужно сбросить это дерьмо, иначе я сорвусь и пойду к ней.

Вылетаю на улицу. Ночь. Свежо. Ветер бьет в лицо, но не остужает. В голове все еще она — ее голос, ее запах, ее губы.

Проникаю в гараж, сажусь на велосипед. Выжимаю педали так, что цепь визжит.

Недалеко от дома школа, а за ней стадион: потертый, заросший, но сейчас удобный.

Идеальное место, чтобы гонять себя до изнеможения, пока не заболят ноги, не сядет дыхание, не выключится мозг.

Бросаю велик на траву и врываюсь на беговую дорожку. Бегу со всех ног. Ветки хлещут по лицу, но я не чувствую. В груди горит. В голове — каша из злости, желания и чертовой нежности, которую я ненавижу в себе больше всего.

У турников в темноте гогочет местная молодежь, но для меня они пустой фон.

Она бесит меня. Бесит своим голосом, своей улыбкой, своей хромотой, своей упертостью. Бесит тем, что лезет в душу, которую я давно закрыл на все замки. Бесит тем, что смотрит на меня так, будто видит насквозь.

И притягивает. Как магнит. Как омут. Как пропасть, в которую я лечу с разбегу, понимая, что разобьюсь, но не могу остановиться.

Я бегу. Круг за кругом. Дыхание сбивается, ноги гудят, пот заливает глаза.

Но она все равно со мной. Ее образ врезался в подкорку и не отпускает.

«Ладно, Мира. Ты выиграла сегодня. Но завтра… завтра я придумаю, как выбить тебя из своей головы!»

Но то, что между нами произошло — это не конец. Это только начало.

И я, бл*дь, боюсь этого больше, чем признаю сам.

Я бегаю до тех пор, пока не падаю на траву запутавшись в своих же ногах. Футболка пропитана потом, он ручьями течет по лицу, но мои мысли и желания наконец успокаиваются.

Молодежь уже давно ушла, и я слышу только свое сердце и насекомых в траве.

Отдышавшись, я с трудом поднялся на ноги и кое как залез на велик. Я был обессилен, но это было именно то, что могло помочь.

Дом спит, я провел на стадионе несколько часов, и теперь тихо проникаю внутрь.

— Милый. — раздался позади голос мамы, когда я ступил на лестницу.

Я замер, за секунду закрыл глаза, а после заставил себя развернуться.

— Мама.