Мой рот открылся. И слезы высохли окончательно.

— П-парочек? — от удивления мой голос дрогнул.

Но в этот же миг я полностью пришла в себя. Словно и не было моей слабости.

— Эй, Ян! — я выкрикнула громче, потому что он проигнорировал, уже взял на руки Макса и почти вышел из комнаты.

Он остановился и посмотрел на меня через плечо с улыбкой.

— Да брось, мелкая, ты ведь понимаешь, что я в тебя… — он снова запнулся, но теперь для того, чтобы прижать голову Максима к своей груди, а второй рукой закрыть ему ухо. — … пизд*ц как втрескался! Я считаю тебя своей девушкой, твое согласие обсудим после. Собирайся без суеты.

Он вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

И я особо не матерюсь, но сейчас вырвалось только одно:

— Пизд*ц…

Потому что наши чувства совпали.

«Я встрескалась в тебя, Ян Зарецкий! И теперь по уши»!

Я болела:(

Поэтому главы не выходили

Вхожу в привычный ритм

Времени на принятие ситуации не было. Меня ждала сестра. Я быстро позавтракала и суп оказался настолько изумительным, что я чуть не съела собственный язык. Ян попал в точку, для моей больной головы такой завтрак стал спасением.

На умывание и переодевание ушло не больше получаса. И когда я была полностью готова, то постучалась в комнату парней. Ян открыл дверь и он был один. Видимо Дэнчик уже убежал на учебу.

Мы вышли на улицу. Раннее утро встретило нас десятками взглядов. Студенты оборачивались, провожали глазами машину Яна, обсуждали, наверное, как «эта» парочка оказалась вместе.

Но после его выступления в коридоре общежития мне было плевать.

Пусть смотрят. Пусть судачат.

Ян Зарецкий сказал все, что нужно, и показал, на что способен. Теперь я — под его защитой. И пусть мир катится к чертям.

Я впервые переступала порог больницы с легким сердцем. И с трепетом такой долгожданной встречи. У палаты сестры уже ждал гость. Ярослав расхаживал по коридору туда-сюда, тренируя координацию после долгого лежания, пытаясь унять дрожь в пальцах и волнение, которое выдавали его глаза.

При виде нас его лицо осветилось улыбкой.

И с нашей первой встречи Ярик стал выглядеть куда лучше. Я понимала сестру, понимала, что привлкло ее.

— Привет. В палате врач. Обход. — его голос дрогнул, а взгляд приклеился к малышу. — И представьте меня наконец этому чудесному молодому человеку!

Ярик протянул руки к Максу, и я заметила, как дрожат его пальцы. Малыш отпустил шею Яна и с любопытством уставился на нового дядю, наклонил голову, разглядывая его как диковинную зверушку.

— Так вот ты какой, маленький босс. — Ярик на глазах терялся, а я поняла, что он говорил с Яном на эту тему, ведь «боссом» племянника называет именно он.

— Пусть на моих руках сидит. — рыкнул Ян, когда Ярик попытался забрать пупса себе. — Тебе еще восстанавливаться надо.

— Тихо, мелкий! — с улыбкой огрызнулся Ярик. — Не делай из меня немощного. Дай нам познакомиться, я так этого ждал. Привет, карапуз. Смотри, что у меня есть. — Ярик полез в карман и достал какой-то пакетик, из которого извлек сухие дольки яблока.

И Максимка заинтересовался.

Но дверь палаты скрипнула, вышел врач. Сухо, по-медицински отчеканил: состояние Мальвины стабильное, но восстановление будет долгим. Дольше, чем у Ярика. Ей нужно время. И разрешил зайти. Мне.

Ян кивнул в сторону двери. Короткий, уверенный жест — иди. Ярик мягко улыбнулся, окончательно забрав Макса себе, и малыш, покоренный сушеным яблоком, не сопротивлялся.

Я нажала на ручку, толкнула дверь. Запах лекарств ударил в нос с такой силой, что на миг потемнело в глазах.

Палата сестры — отдельная, светлая, просторная, но пропахшая больницей насквозь.

Я сделала шаг. Второй. Стопы утопали в мягком покрытии пола, как в зыбучем песке. Будто каждое движение давалось через силу, через вату, через страх.

Мальвина лежала неподвижно. Темные волосы разметались по подушке, лицо осунулось до прозрачности, веки полуопущены, а взгляд расфокусированный, блуждающий. Трубки. Провода. Капельница. Мерзкий, жестокий механизм, который поддерживал в ней жизнь, но выглядел как клетка.

Я замерла в шаге от кровати, силясь вдохнуть полной грудью. Воздух рвался короткими, болезненными толчками. Слезы защипали глаза, горячая волна подкатила к горлу, но я сглотнула ее. Не здесь. Не сейчас.

— Мальвина. — мой голос сорвался в хриплый шепот.

Я опустилась на стул у койки, боясь даже коснуться ее. Словно одно мое прикосновение могло разбить хрупкое равновесие между жизнью и забытьем.

Она чуть шевельнулась. Ресницы дрогнули, а взгляд медленно, неуклюже пополз в мою сторону, ей требовались огромные усилия, чтобы сфокусироваться на мне. Ее губы, сухие и бледные, приоткрылись. И я услышала то, от чего сердце пропустило удар и бешено заколотилось где-то в области горла.

— Где… — голос сестры был едва различим, царапающим слух скрежетом. — Где мой сын?

Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, бешено, отчаянно. Первый вопрос после двух месяцев комы. Не о себе. Не о том, что случилось. Не о том, почему я здесь, в этой палате, за сотни километров от моей прежней жизни в столице. О сыне. О маленьком комочке счастья, который сейчас, беззаботный, клевал сушеные яблоки у Ярика в коридоре и даже не подозревал, какой ад пережила его мать ради него.

— Он здесь. — я снова прочистила горло, стараясь говорить спокойно и уверенно.

Голос подрагивал, но я старалась вложить в него всю ту нежность и силу, что были у меня.

— Он здесь, Мальвиночка. Твой Максимка здесь. С ним все хорошо. Здоровый, веселый… Я забрала его себе, я воспитываю его. Я не отдала его никому.

Не знаю, поняла ли она. Но на миг ее взгляд прояснился, и в глубине зрачков мелькнула искра той самой Мальвины, дерзкой и своенравной сестренки, с которой мы в детстве делили одну кровать, а в юности — секреты. Затем веки отяжелели, и по щеке скатилась одинокая слеза, затерявшаяся в складках больничной простыни.

— Спасибо… — выдохнула она.

Сестра попыталась взять меня за руку, но я первая перехватила ее пальцы, бережно сжала и прижала к своей щеке. Кожа была сухой, почти горячей.

Врач велел не напрягать ее. Я и не стала. Держала ее руку в своей и рассказывала, спокойно, тихо, ровно, как мать, которая говорит с другим родителем о своем малыше. Что Максимка растет, что у него прорезались зубы, что он пытается говорить, что у нас есть успехи. Что он очень хочет увидеть свою любимую, незаменимую маму.

— Ты поправишься. — сказала я ей, поглаживая костяшки ее пальцев. — Ты обязана поправиться. Он тебя ждет.

Мальвина слабо, чуть заметно кивнула. А потом, собрав силы, прошептала:

— Приходи. Каждый день… приходи.

— Как будто могло быть иначе. — усмехнулась я сквозь слезы.

Наверное, я бы ночевала у ее палаты, если бы разрешили. Если бы не Ян. Если бы не все, что он сказал в общежитии. Если бы не он сам — слишком яркий, слишком близкий, слишком опасный, чтобы мое сердце осталось в покое.

Парней я нашла в холле у лестницы. Максимка звонко смеялся на руках Ярика, а тот старался вовсю, корча рожи и подбрасывая малыша вверх.

«Из тебя выйдет отличный отец… И я надеюсь для моего племянника»…

Ян заметил меня первым. Поднялся в одно движение: собранный, настороженный, красивый до безумия.

— Как все прошло?

— Она пришла в себя. — я выдохнула, будто скинула с плеч мешок камней. — Она в сознании. Говорит. Спрашивала о Максе. Я ей рассказала все. Она будет бороться.

— Отлично. — Ян кивнул, и в его глазах мелькнуло облегчение, но тут же нахмурился. — А ты еще не был у нее? — спросил он у брата.

Ярик опустил взгляд. Замялся. Ссутулился. Мне вдруг показалось, что этот крупный, сильный парень сейчас сломается.

— Нет. Я… я не могу.