— А ты и не разгребал. Ты просто подержал ребенка. Не надорвался? Или статус «плохого парня» требует компенсации за каждую минуту? Слишком много гонора. — морщу нос.

Слушать его не желаю, поэтому гордо задираю нос и уверенной походкой иду к лестнице. У этого парня слишком завышенное эго и раздутое самомнение. Но больше удивляет то, что для окружающих его людей, это будто бы норма.

…

Вечер в общежитии — это отдельный вид хаоса. В коридорах пахло дошираком, кто-то на всю громкость включил попсовый плейлист, а из душевой доносились отчаянные женские крики про то, что «кто-то опять утащил мой шампунь!».

Я стояла на общей кухне, пытаясь сварить кашу так, чтобы она не пригорела и не сбежала. Макс был у меня на руках и с интересом наблюдал за паром, вырывающимся из-под крышки.

В этот момент на кухню ввалилась компания девчонок, и их вид кричал, то пришли они не готовить: короткие юбки, яркий макияж, в руках — телефоны и банки энергетика. Похоже они были первокурсницами. Рыжая, с ресницами до бровей, открыла нараспашку окно и щелкнула зажигалкой.

— Девчонки, — начала я мягко. — найдите другое место, здесь ребенок.

Девушки переглядываются и начинают смеяться, а рыжая только вздыхает.

— Это наши проблемы? — огрызается невысокая брюнетка в блестящем топе. — Как ты вообще додумалась сюда ребенка притащить? Ну, академ бы взяла!

— Слушайте, ну вы серьезно? Вам сколько лет? Пять? Думаете, если бы у меня был другой вариант, то я им не воспользовалась? Идите, девочки, подымите в туалете, пока вас не спалили.

Я спокойно помешала кашу, не оборачиваясь.

Брюнетка вспыхнула, но рыжая ее перебила, выпустив дым в сторону окна:

— Слушай, а это правда, что отец твоего ребенка… Ян?

Я изогнула бровь.

— Вы реально думаете, что если я попросила парня подержать мелкого пять минут, пока бегала по делам, то это автоматически делает его папой?

Я фыркнула, и этот звук был полон презрения.

— У вас что, в голове только два режима? «Тупость» и «выпендреж»? Никакого промежуточного варианта? Например, «просто помощь» или «человеческое отношение»?

Я обвела их взглядом, задержавшись на каждой по очереди.

— Ну тогда, — брюнетка подошла ближе и бесцеремонно оперлась бедром о стол. — подальше от Яна держись, не твоего поля ягода.

— Твоего, что ли? — меня рассмешили ее слова. — Расслабься, не интересует меня этот хам высокомерный. Единственный мужчина, который для меня важен, вот. — я чуть пошатнула мелкого. — И потушите наконец сигареты, здоровье посадите!

Девчонки, цокая и ворча на меня, все же вышли из кухни, а одна из них вслед кинула:

— Грымза.

— Я еще и кусаюсь! — мой ответ не заставил ждать.

Я доварила кашу, и мы с Максимкой пошли в комнату, но зайдя я увидела на столе то, чего не было раньше — банка детской смеси. Фирменная, дорогая. Такая мне не по карману.

Рядом — клочок бумаги, вырванный из тетради. Почерк резкий, мужской, с наклоном:

«Чтоб не орал по ночам. Не благодари.»

— И как это понимать? — спрашиваю у клочка, автор очевиден.

В комнате было душно. Даже приоткрытое окно не спасало от спертого воздуха общей кухни, который, казалось, пропитал стены этого общежития насквозь. Максимка, наевшись каши, все равно капризничал. Он тер кулачками глаза, но спать упорно отказывался, требуя, чтобы я носила его на руках и пела.

Голос уже сел, спина ныла, а в глазах двоилось.

— Макс, ну пожалуйста. — взмолилась я, укачивая его. — Я тоже устала.

На ноутбуке висела вкладка с форума мамочек. Я поселилась там два месяца назад, когда на руки свалился Макса. До этого я знала о детях только то, что они орут. Поменять памперс — уже достижение. Не заикаясь про остальное.

— Я знаю, что из меня ужасная нянька, но, будь хорошим мальчиком.

Я попыталась дать ему соску, но он заплакал еще сильнее.

Часы показывали полночь.

— Солнце, что не так? — спросила я с мольбой, будто он может ответить.

Я воспитана по правилу: «Сдаваться нельзя». Я никогда не опускаю руки, пру как танк, но сейчас сама заныть готова. Я совершенно не понимала, что мне делать.

«Как же ты мне сейчас нужна, Мина…»

Максимке десять месяцев. Он чувствует, что я не мама. Мамы нет уже второй месяц. Я для него — чужая тетка, которую он видел последний раз на выписке.

— ДА СКОЛЬКО МОЖНО! — из-за стен взвизгнула девушка.

Друзей я точно не найду… и плевать, потерпят. Уверена, что по выходным тут такие движи ночью, что все стены сотрясаются. Пусть не строят из себя неженок. И терпеть осталось два месяца, потом лето, и я что-то придумаю.

И тут в дверь постучали.

Но не вежливо, а кулаком. Глухо, настойчиво, так, что хлипкая фанера дрогнула.

— Эй, мать! — рявкнули из-за двери. — У тебя там ребенок рыдает так, что стены трясутся.

Голос низкий, с хрипотцой, и в нем отчетливо слышалось раздражение.

«Ян. Конечно, Ян. Кто ж еще.»

Макс, испугавшись громкого голоса, зашелся в истерике.

— Укладываю я его! Отстань! — крикнула я в ответ.

— Слышу я, как ты укладываешь. — рявкнули он. — Тут вся общага на ушах стоит. Открывай давай.

— С какой стати? — огрызнулась я.

— С такой, что я сейчас дверь вынесу.

Угроза была более чем реальной. Тем более ситуация близка к тому, что у моей комнаты опять соберется толпа, и может даже коменду позовут. Выселить меня, не выселят. Но я устала за сегодня.

Я прикусила губу до крови, подошла к двери и щелкнула замком.

На пороге — он. Высокий, широкоплечий, майка обтягивает мощные руки, шорты — ноги. Мокрые волосы зачесаны назад, видно, только из душа. Взгляд тяжелый, пронизывающий, будто рентгеном сканирует насквозь. На лице ни капли участия, одно откровенное недовольство.

И он пахнет, черт бы его побрал, чем-то свежим и мужским. Наверное, гелем для душа. Я, которая уже забыла, когда нормально мылась, чувствую себя грязной и жалкой. Бесит.

— Ну и чего он орет? — спрашивает он без намека на вежливость. — У тебя ребенок, ты мать или кто? Должна уметь успокаивать.

— Ты мне еще лекции по материнству читать будешь в полночь? — огрызнулась я, чувствуя, как от злости и бессилия защипало в носу. — Потерпи ночку, завтра куплю всему этажу беруши!

Ян хмыкнул. Уголок его губ дернулся: то ли усмешка, то ли нервный тик. Он скрестил руки на груди, отчего бицепсы стали еще заметнее, и окинул меня взглядом, от которого захотелось провалиться сквозь пол.

— Беруши, значит. — голос его сочился сарказмом. — Умная, да? Додумалась.

Он шагнул вперед, и мне пришлось отступить, впуская его в комнату. Нахальный тип просто зашел, как к себе домой, оглядывая разбросанные вещи, пустые бутылки от воды и Макса, который уже заходился в истерике, уткнувшись мокрым лицом мне в плечо.

— Дай сюда. — коротко бросил Ян, протягивая руки.

— Чего?

— Ребенка дай, говорю. — он переполнен раздражением. — Давай, не тупи.

Я хотела возразить, но вспомнила как днем он спокойно сидел на его руках. А у меня уже тряслись руки.

Ян принял Макса так, будто всю жизнь только этим и занимался. Без сюсюканья, без лишней нежности, но уверенно и жестко. Одной рукой прижал к груди, второй хлопнул по спине. Раз. Другой.

— Ну чего разорался, мелкий? — его голос стал ниже. — Не по-мужски это.

Я застыла, боясь дышать. Макс всхлипывал, но заметно тише, прислушивался к незнакомому, низкому голосу, который не сюсюкал, а говорил с ним как с равным.

Ян продолжал, не повышая тона.

— Сопли вытер и спать. А то я просплю на лекцию и проблемы будут у всех. Ты ведь не хочешь, чтобы вас с мамкой выкинули отсюда? А я дядька злой, похлопочу.

Макс шмыгнул носом, икнул и… затих. Просто замер, уронив голову Яну на плечо, и начал медленно закрывать глаза.

Я стояла с открытым ртом.

Он за минуту сделал то, чего я не могла почти час.