Я знал, что его характер — это броня. Что под ней прячется мальчишка, которого жизнь ломала с самого рождения. Которому в детдоме внушили, что чувства — это слабость, что слезы — для девчонок, что мир — это джунгли, где или ты хищник, или ты жертва. Он выжил. Научился рычать раньше, чем улыбаться. Научился бить раньше, чем обнимать.

Но я помнил, как он в первую ночь в приемной семье пришел в мою комнату и лег на пол рядом с кроватью, просто чтобы быть ближе.

Поэтому, когда мне нужно было сообщить Мире, я выбрал сделать это через Яна. Не потому что не хочу брать на себя эту боль. А потому что боюсь, что мой голос сорвется, и я скажу что-то не то, и сделаю еще больнее, чем уже сделал.

Я сказал ему на выдохе одно: «Приезжай. Мальвина умерла.»

И он сказал ждать…

Я потерялся во времени, меня пытались прогнать, но я продолжил сидеть у палаты. Ее палаты… И вдруг я увидел ее сестру.

Мира бежала. Она неслась по коридору так, будто за ней гналось все горе этого мира, а она пыталась обогнать его, успеть раньше, чем оно настигнет. Ян шел следом, но отставал, словно давал ей возможность добраться самой, осознать, принять.

— Мира! — крикнул я, но она не услышала.

Или услышала, но не остановилась.

Она влетела в палату раньше, чем я успел схватить ее за руку. Дверь со стуком ударилась о стену. И я услышал, как мир оборвался.

Сначала — тишина.

Такая плотная, что уши заложило.

А потом — звук, который я никогда не забуду.

Не крик. Не вопль. Нет. Это был вой. Низкий, гортанный, тягучий, как будто из нее вытягивали жилы. Так воет израненная волчица, когда находит пустое логово, где еще вчера копошились ее детеныши. Мира упала на колени, не дойдя до кровати. Упала, как подкошенная, и завыла, раскачиваясь вперед-назад, обхватив себя за плечи.

— Мальвина… Мальвина… — повторяла она сквозь вой, и это имя теперь звучало не как молитва, а как проклятие. — За что? За что, а⁈

Я замер в дверях, не в силах подойти. Я не имел права. Я был тем, кто вел машину. Тем, кто отвлекся. Тем, кто лишил ее сестры. Моя вина стояла между мной и этой воющей девушкой, как бетонная стена. Я не мог к ней прикоснуться.

Но Ян мог.

Он вошел следом. Медленно, спокойно, как входят в клетку со зверем, зная, что зверь не тронет. Подошел к ней сзади, наклонился, и я увидел, как его руки, сильные, сбитые в костяшках пальцев от вечных драк, сомкнулись вокруг нее.

Он не стал гладить ее по голове, не стал шептать успокаивающих глупостей. Он просто рванул ее вверх — резко, рывком, так, что она вскрикнула от неожиданности, и прижал к себе.

Крепко. Так крепко, что у нее перекрыло дыхание. Она попыталась вырваться, ударить его, оттолкнуть… куда там. Он держал ее, как держат самое дорогое, что есть в жизни, когда боятся потерять. Она забилась в его руках, выкрикивая что-то нечленораздельное, а он молчал. Просто стоял и держал. Принимал на себя весь этот ураган, всю ее боль, все ее слезы, чтобы хоть немного облегчить ей ношу.

Я смотрел на них и вдруг понял то, чего не замечал раньше. Ян смотрел на нее так, как никогда не смотрел ни на одну женщину. В его глазах не было ни привычной стальной пустоты, ни колючей злости. Там было что-то, от чего у меня сжалось сердце. Смесь отчаяния, нежности и боли, той самой, которую он всегда прятал под броней и которую сейчас не мог спрятать, потому что она была сильнее его.

Я видел, как его ладонь легла на ее затылок, как он прижал ее лицо к своей груди, как на миг закрыл глаза и сделал глубокий вдох, будто вбирал в себя ее запах, ее боль, ее саму, целиком.

— Тише. — сказал он ей: низко, хрипло, почти неслышно. — Я здесь. Я рядом. Ты не одна.

И Мира, которая секунду назад выла как раненый зверь, вдруг обмякла в его руках. Рухнула головой ему на грудь, вцепилась пальцами в его куртку, словно он был единственным, что удерживало ее на этой земле, и затихла. Только плечи вздрагивали, и тонкие ниточки слез стекали по щекам на его футболку.

Я вышел в коридор. Мне было нечего там делать. Они были вдвоем, и это правильно. Пусть хоть у кого-то в этой чертовой больнице будет что-то живое. Пусть хоть кто-то держит на руках то, что еще можно спасти.

Ведь мои руки были пусты…

Время потеряло значение, оно сплющилось в одну сплошную точку, в которой была только его грудь под моей щекой и его ладонь на затылке, тяжелая, живая, чужая. Вдыхала запах его куртки, который до этого казался мне слишком резким, а теперь стал единственным якорем, удерживающим меня от падения на самое дно.

Я не плакала больше. Слезы кончились. Внутри было сухо и пусто, как в выжженной степи. Только где-то глубоко под ребрами пульсировала тупая боль, ровная, как сердцебиение.

Стук. Стук. Стук.

— Мальвина… — выдохнула я ему в куртку.

Имя сестры теперь сломалось, превратилось в осколок стекла, который я проглотила и не могла выплюнуть.

— Знаю. — ответил он, его голос, низкий и хриплый, прошел через мою макушку, через череп, прямо в мозг. — Я знаю, Мир.

И все.

Никаких «все будет хорошо», никаких «она теперь ангел». Просто «знаю». Потому что он реально знал.

А вот я уже ничего не знала.

Мой мир рухнул.

В одно мгновение я потеряла все.

Я стояла, прижавшись к нему, и чувствовала, как его сердце бьется под моей щекой. Ровно. Спокойно. Оно не знает, что мир остановился. Оно продолжает качать кровь, продолжает жить, как будто ничего не случилось.

А у меня внутри — ни удара, ни пульса.

Мне казалось, что если я отпущу его, я упаду. Не физически — нет. Я упаду в ту самую бездонную яму, где нет ни звуков, ни света, ни воздуха. Я буду падать бесконечно, и там, на дне, меня ждет она… с ее улыбкой, с ее голосом, с ее запахом. Но когда я ее найду, она будет холодной, и я не смогу ее обнять, потому что ее тело уже не ее. Оно стало просто вещью, которую нужно похоронить.

Внутри ни одной зеленой травинки надежды. Я и не хотела надежды.

Надежда — это когда еще можно что-то изменить.

А я уже ничего не могла изменить. Я могла только стоять здесь и пытаться не развалиться на куски.

— Мальвина… — прошептала я снова, и имя снова сломалось, рассыпалось на осколки.

Я втянула воздух, пытаясь не зарыдать, но внутри было сухо.

Только этот стук.

Стук. Стук.

Я подняла голову и посмотрела на Яна. Его лицо было совсем близко. Серое от усталости, с темными кругами под глазами. Он смотрел на меня так, как смотрят на человека, который вот-вот упадет в обморок.

Осторожно, будто боясь спугнуть.

— Я не знаю, что делать. — сказала я тихо, слова выходили чужие, царапая горло. — Я не знаю, как хоронить сестру. Я не знаю, как сказать… Максу, когда он подрастет, что мама… Я не умею менять памперсы, я не умею готовить, я не умею ничего. Я просто… я просто девчонка, я просто глупая девчонка…

Я замолчала. Слова кончились. Осталась только боль, как будто я проглотила кактус и он теперь застрял у меня в пищеводе, царапая стенки каждым движением.

Ян молчал. Он не говорил, что я справлюсь, что все наладится, что я сильная. Он просто стоял и держал меня. И в этом молчании было больше правды, чем в любых словах. Потому что врать было нечего.

Я никогда не стану прежней Миркой.

Я стану кем-то другим — той, у которой нет сестры. Той, у которой на руках чужой ребенок и куча неоплаченных счетов. Той, которая больше не знает, чего хочет от жизни.

Я прикрыла глаза. И увидела ее… Мальвина стояла на остановке, махала мне рукой, улыбалась. Я шла к ней, но дорога под ногами была из стекла, и каждый шаг резал подошвы. Я все равно шла, потому что мне было нужно к ней, к единственному человеку, который называл меня Миркой и не смеялся над моими глупыми мечтами. Но когда я почти дошла, она начала исчезать. Прямо на глазах. Стала прозрачной, растворилась в воздухе. И я осталась одна на этой стеклянной дороге, посреди ничего, босиком, истекая кровью.