— Мать! — рявкнул он в сторону дома. — Тащи пацана!

Сердце пропустило удар. Я рванула к крыльцу, но Ян снова перехватил меня, на этот раз за запястье, разворачивая к себе.

— Стоять, — его голос был жестким, но в глазах мелькнуло что-то теплое. — дай бабке собрать его. Не тащи ребенка в истерике.

— Я хочу его видеть, — выдохнула я, чувствуя, как слезы подступают к горлу. — Ян, я должна…

— Увидишь, — он сжал мои пальцы, и это короткое прикосновение ударило током выше локтя. — Я сказал — увидишь. Доверься мне.

Я замерла, глядя в его глаза. Они смотрели на меня с такой уверенностью, что я почти поверила. Почему-то в этот момент он не казался мне чужим. Он казался единственным, кто держит эту ситуацию под контролем.

Дверь скрипнула. На пороге появилась Ольга Павловна: бледная, с красными глазами. Она держала за руку Максимку. Мой мальчик: взлохмаченный, с мокрыми дорожками от слез на щеках.

— Мы просто хотели отдохнуть с ним недельку! — стала тараторить бабка. — Знала ведь, что ты, не дашь нам его! — она упрекнула меня. — Тебя только деньги интересуют, а мы ребенку лучшего желаем!

— Лучшего? Поэтому выключили телефоны? Поэтому забрали его обманом⁈ — я была готова с кулаками на нее броситься. — Если бы вы мне сказали, что хотите взять его на неделю, то я отдала! Без вопросов, только попросила бы звонить мне, рассказывать, как он! А вы… вы сволочи! Отдайте мне ребенка!

И я не врала, я бы правда дала, ведь они имели право на общение, но они поступили как свиньи.

Я вырвалась из хватки Яна и шагнула вперед.

— Я здесь, малыш, — шептала я, вжимаясь носом в его макушку, вдыхая знакомый запах. — я здесь, прости, что долго, прости…

Он обхватил меня за шею и разревелся в голос. Громко, навзрыд, детским отчаянием. Я подняла его на руки, чувствуя, как он дрожит всем телом, и прижала к себе так крепко, будто хотела защитить от всего мира.

— Поехали. — раздалось сзади.

Я обернулась. Ян стоял вполоборота, глядя на Юру. Тот мялся на крыльце, сжимая и разжимая кулаки.

— Я все равно его заберу. Я отец. — Юра ударил себя в грудь. — Через неделю он у меня будет, а ты никто ему, так тетка!

— Отверни малого. — грубо сказал Ян.

И я сделала как он сказал, отвернула его голову, предчувствую не лучшее. И не ошиблась. Ян, не предупреждая, занес руку и врезал Юре по лицу.

Звук удара прозвучал как выстрел: глухой, мясной, с хрустом. Юра вскрикнул и рухнул на крыльцо, схватившись за разбитое лицо.

Кровь хлестала между его пальцев, заливая рубашку.

— Ты охренел⁈ — заорала Ольга Павловна, бросаясь к сыну. — Я вызову полицию!

— Вызывай. — Ян спокойно стряхнул с костяшек воображаемую пыль и посмотрел на бабку с ледяной усмешкой. — Зарецкий Ян Александрович. Пусть ищут в университетской общаге, не ошибутся.

— Убирайтесь! — выплюнула Ольга Павловна. — Чтобы духу вашего здесь не было!

— С превеликим удовольствием, — Ян развернулся и направился к машине, бросив мне через плечо: — Миронова, не тормози.

Я пошла за ним, прижимая к себе Максима. Пупс обхватил меня за шею и уткнулся носом в плечо. Я чувствовала, как он понемногу успокаивается, дыхание выравнивается, тело перестает дрожать мелкой дрожью.

Ян открыл заднюю дверь, и я скользнула внутрь, устраивая Максима на коленях. Ян захлопнул дверь с моей стороны, не сильно, но весомо, с какой-то собственнической ноткой. Затем обошел машину и сел за руль.

— Пристегнись. — сказал он, даже не обернувшись.

Я протянула руку к ремню, но одной рукой, второй я держала Максима, и было неудобно. Я матюгнулась про себя, пытаясь нашарить застежку.

— Черт… — пробормотала я.

Ян обернулся. Посмотрел на мои дерганые попытки, на Максима, который начал возиться, и вдруг отстегнул свой ремень, развернулся корпусом к заднему сиденью, и его руки оказались рядом с моей талией.

— Замри. — приказал он тихо.

Я замерла. Потому что его пальцы коснулись моих, вытягивая ремень, а затем… он пристегнул меня сам. Медленно. Так, что я чувствовала его дыхание на своей щеке, видела, как двигаются его пальцы: уверенно, спокойно, собственнически.

Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Ян задержался на секунду. Поднял взгляд. Наши глаза встретились в полумраке салона, и в его зрачках плескалась такая бездна, что у меня перехватило дыхание.

— В следующий раз, — его голос стал низким, вязким, как патока. — когда эти уроды что-то выкинут, звони сразу. Не пытайся быть героиней.

— Я и не героиня. — выдохнула я.

— Героиня. — возразил он, и в его голосе мелькнуло что-то странное, почти нежное. — Дура героическая. Но это поправимо.

Ян резко отвернулся, усаживаясь на свое место, и завел двигатель. Я сидела, прижимая к себе сонного Максима, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

«Дура героическая».

Черт бы его побрал. Почему от этих слов у меня внутри все перевернулось.

Машина мягко тронулась с места. Я смотрела в окно на проплывающие мимо дачные участки, на вечернее небо, окрашенное в розовый, и чувствовала, как внутри закипает адская смесь из благодарности, злости и чего-то еще. Чего-то опасного. Чего-то, чему я отказывалась давать название.

— Ян. — позвала я тихо.

— М?

— Спасибо, — сказала я, глядя прямо перед собой. — правда. Я не знаю, что бы делала без тебя.

Он хмыкнул. Мое «спасибо» ему точно было не нужно.

Но… я поняла одно.

Ян Зарецкий — эта сила, с которой придется считаться.

И от этой мысли во мне разгорался опасный огонь.

— Ян, как твой брат? — спросила я, наконец успокоившись.

— Не понятно. Завтра будет виднее. Но… — он запнулся. — главное, Ярик открыл глаза.

Юрий

Я сидел на кухне, лениво помешивая остывший чай. Мать хлопотала у плиты, хотя я даже не просил. Ну, а кто еще будет? Она же женщина. Ей по природе положено.

— Сынок, ты покушал? А то я тут борщик сварила, как ты любишь.

— Мам, отстань, я думаю. — буркнул я, даже не подняв головы.

«Вот она, правильная женщина.»

Любой нормальный мужик знает — женщина должна быть хранительницей очага. Ну серьезно, это же элементарно.

Женщина должна быть нежной, но не слабой, чтобы я чувствовал себя рыцарем. Должна вкусно готовить, это база, чтобы я друзьям хвастался. Должна следить за фигурой, но не фанатично, без этих ЗОЖ-сект. Должна уметь промолчать, когда я уставший, и поддержать любой разговор, когда я в настроении. Должна дружить с моими друзьями, но не флиртовать с ними. Должна быть скромной на людях, но раскованной наедине со мной. Должна разбираться в футболе ровно настолько, чтобы не задавать тупых вопросов, но восхищаться голами. Должна уметь зарабатывать, но не больше меня, чтобы я не чувствовал себя ущербным. И главное — она должна быть благодарной за то, что я ее выбрал.

Так устроена природа, мужчина — добытчик, а все остальное на женщине.

И хватит мне этой бабской пропаганды про равенство.

Моя мать всю жизнь была правильной женщиной и говорила мне: не тащи в дом эту Мальвину.

А я идиот, не послушал. И вот во что вляпался. Знал бы заранее, вообще с ней не знакомился.

Мальвина — истеричка, которой вечно все не так и чего-то не хватало постоянно.

«Ты мне не помогаешь! Ты меня не слышишь! Твоя мать считает меня прислугой!»

Ну, а кем она еще была. Сидела на моей шее, в доме моей матери и еще собиралась какие-то права качать. Да я ей жилье дал, в интеллигентную семью привел эту детдомовку. Мама к ней со всем теплом, учила ее всему: как убирать, как готовить, как быть правильной женой. Но что взять с безродной.

Разошелся с ней и слава богу. Только угораздило этой дуре в аварию попасть, а мне связаться с ее младшей сестрой, по которой психушка плачет.

«Малолетка чертова. Ну, ничего, я тебе устрою райскую жизнь. Будешь знать, как кусать руку кормильца.»