— Мелкая… Не плачь. Я здесь. Я никуда тебя не отпущу. Слышишь? Никуда.

Вот от этих слов я и оттолкнула его. Мягко, но оттолкнула. Отошла на шаг. Вытерла лицо ладонью. Вдохнула.

— Не надо. Ян, не надо. Сядь. — я указала на стул. — Пожалуйста. Сядь. Нам надо поговорить. И ты выслушаешь меня. До конца.

Он не сел. Стоял и смотрел.

— Мира…

— Сядь.

Он сел. Медленно. Как будто каждое движение отзывалось болью. Я взяла стул напротив. Села. И заговорила.

Тихо. Ровно. Как могла.

— Это все, Ян. Точка.

Я сказала это и сама не поверила, что сказала. Но сказала. Потому что кто-то же должен.

— Я не жалею, что согласилась на отношения. Не жалею ни об одной ссоре, ни об одной ночи, ни об одном разговоре. Это были хорошие моменты. Живые. Такие, каких у меня не было ни с кем. И я буду их помнить. Правда. Я хочу, чтобы ты это знал. Я не жалею. Ни о чем не жалею.

Он открыл рот. Я подняла руку.

— Не перебивай. Пожалуйста. Дай мне сказать. Потому что если я не скажу сейчас, то я не скажу никогда. Я понимаю, что это будет тяжело. И для тебя, и для меня. Но быть с тобой я больше не могу. И не хочу. Не потому, что ты плохой. Не потому, что я тебя разлюбила. А потому, что есть то, чего я не могу переступить. И ты знаешь, что.

Он опустил глаза.

— Я видела слезы моей сестры. — голос дрогнул. — Искренние. Настоящие. Такие, какие я у нее видела только в детстве, когда нам было совсем плохо. Ты ударил по самому дорогому, что у меня есть. Ты можешь сейчас сказать что угодно. Что она врет. Что она сама виновата. Что это было один раз. Мне все равно. Мне неважно. Потому что для меня есть вещи, которые однажды случились и все. Точка. И вот эта из таких.

Он молчал. Я не знала, слушает ли он. Но я продолжала. Потому что не могла остановиться.

— Моя сестра самый важный и дорогой человек в моей жизни. И каждый раз, когда я на тебя смотрю, я вижу то, чего не могу себе простить. Что я допустила. Что моя сестра плакала из-за тебя. И лучше буду плакать я, Ян.

Я замолчала. В комнате стало тихо. Так тихо, что слышно было, как за стенкой кто-то кашляет.

— Если ты меня любишь, — сказала я наконец. — ты это примешь. Не словами. А по-настоящему. Ты не будешь приходить. Не будешь звонить. Не будешь преследовать. Ты просто отпустишь. И не сделаешь мне еще больнее, чем сейчас. Потому что я и так на пределе. Я и так еле держусь. Если ты сейчас начнешь меня уговаривать или оправдываться, я сломаюсь. А я не хочу ломаться. Я хочу уйти на своих ногах. Понимаешь? На своих.

Он поднял на меня глаза. В них было что-то такое, от чего у меня сердце разорвалось пополам. Но я не отступила. Не могла.

— Я решила вернуться в столицу, — сказала я, и это получилось почти спокойно. — в старый университет. Меня там ждут. Написали, что будут рады моему возвращению. Как только сдам экзамены, уеду. Сразу. Так что… тебе не придется меня видеть. Ни в коридорах, ни в универе, нигде. Так будет легче. Обоим.

Он все еще молчал.

— И я хочу, чтобы ты знал еще одно. — я набрала воздуха. — Я желаю тебе самого лучшего. Правда. Несмотря ни на что. Я хочу, чтобы у тебя все получилось. Чтобы ты был счастлив. Чтобы встретил человека, который… — голос все-таки сорвался. — … который сможет. Я не смогла. Прости. Но я хочу, чтобы ты был счастлив. И главное. — я посмотрела ему прямо в глаза. — Не превращайся в худшую версию себя. В того, кем тебя все считают. Не надо. Ты не он. Ты никогда им не был. И не стань. Ради меня. Ради себя. Ради кого угодно. Только не стань.

Я замолчала. Все. Больше нечего. Я сказала все, что могла. И вот теперь мне оставалось только сидеть здесь, на этом чужом стуле, в этой чужой комнате, напротив него, и смотреть, как он молчит.

Он встал. Медленно. Подошел ко мне. Я замерла. Думала, что он начнет что-то говорить. Доказывать. Кричать. Умолять. Что угодно. Я была готова ко всему.

Он наклонился. И поцеловал меня в макушку. Один раз. Легко. Как будто прощался. И это было в тысячу раз больнее любых слов.

А потом он сказал… хрипло, сдавленно:

— Я понял, маленький мир.

И вышел.

Дверь закрылась. Тихо. И вот тогда, в этой тишине, я сложилась пополам и заплакала опять. Но это были уже другие слезы. Не те, что раньше. Это были слезы человека, который только что отпустил что-то дорогое, что у него было.

И знал, что правильно.

И все равно — отпустил…

«Так будет лучше… нам так будет лучше»…