— Уточни, пожалуйста. Сегодня я успел многое.

— Не ерничай.

— Не ерничаю.

— Ты накричал на мою сестру при всей семье. Обругал ее. Ударил по столу. Ты вообще в своем уме?

— Ты же не раз говорила, что мне бы к психиатру. — улыбался он.

— Ян!

Он тут же замолчал.

Я ткнула его пальцем в грудь. Твердая. Мать моя, до чего твердая.

«Так, стоп, Мира, ты сюда не за этим пришла»…

— Ты не имеешь права так себя вести. Неважно, насколько она была несправедлива. Неважно, как сильно тебя задела. Ты взрослый мужчина, а не ребенок, у которого отняли игрушку. Если тебе не нравится разговор, ты можешь сказать об этом словами.

— Я сказал словами.

— После того как сначала орал!

Он едва заметно нахмурился, но не перебил. И вот эта его манера смотреть на меня молча, не оправдываясь, не рявкая в ответ, она бесила и притягивала одновременно. Стоял такой огромный, на полторы головы выше меня, и слушал. Как будто я была единственным, что имело значение.

— Ты сам понимаешь, как выглядишь со стороны? Стоишь над ней, нависаешь, говоришь этим своим ледяным голосом, будто сейчас вынесешь приговор. А потом удивляешься, что человек считает тебя злым и властным!

Ян молчал.

— И не смей думать, что если ты промолчишь сейчас, я успокоюсь, — продолжила я. — ты должен был остановиться за столом. Мог просто сказать: «Мира сама решит». И все. Но нет. Тебе обязательно нужно было доказывать, что ты главный.

— Я не доказывал.

— Доказывал! Всем своим видом. Тем, как поставил кружку. Тем, как встал. Тем, как посмотрел на нее.

— А как я должен был смотреть на человека, который обвиняет меня в том, чего я не делал?

— Спокойно! Как взрослый человек!

— Я старался.

— Плохо старался.

На лице Яна дрогнуло что-то похожее на улыбку, но я тут же ткнула его в плечо.

— Не улыбайся! Я серьезно.

— Я вижу.

Он смотрел на меня внимательно. Слишком внимательно. И я вдруг поймала себя на том, что стою почти вплотную. Что ветка яблони над нами почти сомкнулась, отрезав нас от всего остального мира. Что тишина здесь густая, теплая, и в ней слышно, как мы оба дышим. Я слышала, как его дыхание постепенно выравнивается после турника. И как мое, наоборот, сбивается.

— И еще ты должен извиниться.

— Перед Мальвиной?

— Перед всеми. Перед тетей Людой, перед дядей Сашей, перед детьми. Они ждали нормальный семейный обед, а получили спектакль.

— Хорошо.

Я осеклась.

— Что?

— Извинюсь.

— И не просто скажешь: «Если кого-то задело». А нормально. Без этого твоего выражения, будто ты оказываешь человечеству огромную услугу.

— Как скажешь.

— Вот! Именно это меня и бесит! — меня несло и мне было не остановиться в своем раздражении.

— Что теперь?

— То, что ты соглашаешься так спокойно, будто я ругаю тебя за разбитое окно. Ты вообще понимаешь, что произошло?

Ян посмотрел на меня внимательнее. И вот от этого взгляд: прямого, тяжелого, без всякой там хитрости, у меня внутри все перевернулось. Я даже на секунду забыла, о чем вообще говорила. А он молчал. Смотрел. И как будто ждал, когда я сама пойму, что не в этом дело. Не в Мальвине. Не в столе. Вообще не в этом.

— Понимаю. — наконец сказал он.

— Правда?

— Да. — кивнул он.

— А вообще, почему ты ведешь себя так, будто весь мир должен слушать только тебя?

Ян опустил взгляд.

На этот раз ответил не сразу.

— Потому что иногда я не умею иначе защищать тех, кто мне дорог.

И этот ответ был таким простым. И таким честным. Что у меня внутри все сжалось. Потому что он не извинялся. Не оправдывался. Сказал как есть. Вот такой он. Другого нет.

— Это не оправдание.

— Я знаю.

— Забота не дает тебе права решать за меня.

— Знаю.

— Любовь не дает тебе права орать.

— Знаю.

— И если ты еще раз попытаешься решить, где мне жить, с кем общаться и что делать, я сама первая выставлю тебя за дверь.

— Понял.

Я скрестила руки на груди.

— Ты слишком легко соглашаешься.

Он улыбнулся.

Я хотела возмутиться, но не успела. Ян шагнул ко мне, осторожно взял за плечи и наклонился. Я собиралась отвернуться, просто для порядка, чтобы он не думал, будто один поцелуй может закрыть любой разговор.

Но не отвернулась.

Его губы коснулись моих мягко. Почти виновато. Без напора, без привычной уверенности, с которой он обычно делал все в жизни. Так целуют не для того, чтобы заставить замолчать, а чтобы напомнить: я здесь, я тебя слышу, я тебя не сломаю. Тишина вокруг стала такой плотной, что я слышала только его дыхание… и свое. И как где-то далеко за домом близнецы орут что-то про турник. Но это все было не здесь. Не в этом саду. Не между нами.

Когда он отстранился, я все еще держала его за футболку. Пальцы сами сжались в ткань. Не отпускали. И я поняла, что моя грозная речь куда-то испарилась. Вся. Целиком.

— Это не отменяет моего выговора. — сказала я как можно строже.

— Знаю.

Он убрал с моего лица прядку волос. Медленно. Пальцами. И от этого движения у меня мурашки прошли по всему телу: от затылка до колен. Я смотрела на него снизу вверх и понимала, что тону. Прям вот сейчас, в этом саду, среди яблонь. Утону и не выберусь.

— И насчет столицы… — я сглотнула. — Я еще не думала об этом, чтобы ты знал.

В его глазах что-то блеснуло.

— А я еще не понял, как должен отреагировать. Но подача твой сестры мне не понравилась.

— Так! — я слегка щелкнула его по носу. — Не будем начинать все сначала. Поговорим об этом завтра в общаге!

— Как скажешь, маленький мир!

Он снова наклонился и поцеловал меня, теперь чуть дольше, спокойнее. Как будто он знал, что за нами никто не смотрит и никто нас не торопит. Его рука легла мне на талию, просто, без движения, без собственничества, но там, где надо. И я в этот момент вообще забыла, что у меня был какой-то выговор. Забыла, что за столом что-то было. Забыла, что где-то там сидит Мальвина. Забыла вообще все.

Где-то за домом близнецы закричали, что Ян сбежал и соревнование продолжается без него.

Я отстранилась первой. Не потому, что хотела. Потому что надо было.

Щеки горели, губы тоже.

— Иди. Тебя ждут.

— А ты?

— Пойду помогу тете Люде. А потом ты извинишься.

— Извинюсь, мой генерал. Даже порепетирую, чтобы никто не счет за оскорбление.

— Ой, иди уже! — я слегка ударила его по плечу. — И только попробуй проиграть!

Он улыбнулся, той самой улыбкой, от которой у меня внутри все переворачивалось, и пошел. Я смотрела ему вслед. Долго. И когда он скрылся за домом, я наконец позволила себе выдохнуть.

Мальвина ошибалась. Сильно ошибалась. Она сравнивала Яна с бывшим мужем, но между ними не было ничего общего. Совсем ничего. Юра ломал. А

Ян… Ян защищал. Так защищал, что иногда кости трещали, но он все равно защищал.

По-своему. По-дурацки. По-янски.

Я тронула губы пальцами. И улыбнулась.

Прежде чем продолжите чтение, приглашаю в свою группу ВК

«Книжный мир Пивоваровой» — сегодня стартовал розыгрыш подписки на

МАЛЬВИНА

Меня не отпускала мысль, что Мира — дура.

Я не в плохом смысле. Я вообще не злая. Просто когда человек не видит очевидного, даже если это очевидное орет на него, как раненый медведь — это называется не доверчивость. Это называется слепота. И я не знаю, что из этого хуже.

В моей голове крутились слова сестры в палате, потом эта встреча с Юрой, и как вишенка разговор за столом. И с каждым прокрутом мне становилось только яснее: сестра влюбилась в мудака.

В обычного. Классического. Стопроцентного. Хрестоматийного. Учебникового мудака, каких я за свою жизнь повидала столько, что могу с закрытыми глазами распознавать с полувзгляда. С полувздоха. С полудвижения брови.