Он сложный человек… У него непростой характер… Все это отмазки для наивных.

Он хамло.

Он грубиян.

Он мужлан.

Он хабал.

Он скандалист с завышенным самомнением и заниженной способностью держать себя в руках.

Он петух, который привык, что весь двор ему должен.

Он тиран, который пока не бьет, но уже орет.

Он деспот в зародыше, абьюзер в зачатке, домашний тиран на стадии знакомства с родней.

Он самовлюбленный нарцисс, уверенный, что мир вращается вокруг его настроения. Он циник. Он мужчина, который путает силу с громкостью, а заботу с контролем.

Это не характер. ЭТО ДИАГНОЗ.

И это — ее «защитник».

Это — ее «за каменной стеной».

Я столько раз это видела. Столько, что и не вспомнить все моменты.

И, к сожалению, у нас это семейное. Влюбляться в мудаков. Это у нас, как цвет глаз. Как форма носа. Как способность краснеть. Наследственное. Неизлечимое. Проклятие, которое передается от матери к дочери и обратно, из поколения в поколение, как старый бабушкин сервиз.

Мама десять лет ставила папе на стол тарелку с борщом. И десять лет папа ее отодвигал и говорил, что пересолено. Десять лет. Каждый вечер. Десять лет она варила и десять лет он отталкивал. Даже когда там соли не было. Даже когда коллеги и друзья хвалили.

Мира могла не помнить, но я помнила все.

И помнила, как мама говорила: «это семья, так надо».

Мужчина орет. Женщина терпит. Мужчина решает. Женщина молчит. Мужчина приходит уставший. Женщина приходит виноватая. Мужчина пьет, значит, у него стресс. Женщина плачет, значит, истеричка. Мужчина ударил по столу, значит, никто не понял его тонкой душевной организации. Женщина вздрогнула, значит, она сама виновата.

Я помню, как отец врезал кулаком по столу, потому что мы опоздали на десять минут. Не мы опоздали. Автобус. Автобус застрял на переезде, потому что какой-то грузовик заглох посреди дороги. Но разница-то какая. Автобус он не ударил. Автобус стоял далеко. А стол, за которым сидели мы, он был близко. И он был наш. Вот он и получил.

Я помню, как он называл маму «дурехой». С любовью. Сверху вниз. С той особенной ласковой интонацией, которой только мудаки умеют, когда оскорбление упаковано в заботу, а унижение подано как нежность.

«Ну куда ты поперлась, дуреха?»

«Ну кто тебя послушает, дуреха?»

"Ну сиди дома, дуреха, я сам решу.

Я помню, как после каждого скандала он приносил ей цветы. Гвоздики. Красные. Потому что «любимая женщина заслуживает». И она плакала и говорила: «Он же хороший. Он просто вспыльчивый.»

Классика. Азбука. Программа первого класса школы домашних тиранов.

И что в итоге…

Я выросла.

И нашла Юру.

Точно такого же.

Выгоревшую копию отца. Ксерокопию папы, только без гвоздик и с высшим образованием. Цветок и кулак в одном флаконе. «Заботливый» и «строгий» одновременно. Мужчину, который сначала говорил, что я особенная, а через полгода запретил мне работать. А через год купил мне новый телефон, чтобы читать мою переписку.

Я знаю, как это начинается. Я знаю каждый шаг этого пути. Я, к сожалению, прошла его босиком.

Начало первое: «Ты особенная».

Начало второе: «Никто, кроме меня, тебя не понимает».

Потом — «почему ты не берешь трубку».

Потом — «я в твоих подругах не уверен, они тебе не подходят».

Потом — «я тебе зарплату буду сам выдавать, ты все равно растранжиришь».

Потом — «ты идиотка, если думаешь, что без меня что-то сможешь».

Потом — «ты сама довела».

Потом — «я тебя люблю, ну что ты ревешь».

Потом — тишина.

Внутри тебя. Такая глубокая, что ты начинаешь забывать, каким был твой голос до него.

И вот однажды в два ночи ты сидишь на кухне с ребенком на руках, у тебя разбита губа, и ты одной рукой прижимаешь сына к себе, а другой листаешь телефон и ищешь номер хотя бы одной подруги, которой давно уже нет, потому что он всех потихоньку вытеснил. И ты плачешь. И знаешь, что ты сама. Сама. Сама выбрала. Сама не увидела. Сама говорила всем «он не такой». Сама. Все сама.

Я это прошла.

И теперь я смотрю на Миру.

И я вижу в ее глазах то же самое. То самое. Это упрямое, наивное, дурацкое, самоубийственное «он не такой».

Да и все вокруг твердят, что он не такой.

Конечно.

После того, как я уложила Максимку я спустилась на первый этаж. Там за столом меня ждал чай и разговоры с женской половиной дома. Я слушала, кивала, соглашалась, когда они пытались убедить меня, что Ян вовсе не тиран, а милый и несчастный мальчик с тяжелой судьбой. Даже извинилась за свою вспыльчивость и позже приняла извинения от самого Яна.

Но все было фальшиво для меня.

Я уже все увидела и поняла и никакие слова не могли меня переубедить.

А вообще, парадокс.

В этом доме был настоящий мужчина. Ярик. Настоящий и сильный.

Тот, который умеет молчать, когда тебе плохо. Тот, который не орет, потому что ему неприятно. Тот, который говорит: «Милая, а ты как хочешь?». И правда слушает ответ. Тот, который не бьет по столу, потому что стол ни в чем не виноват. Тот, который, когда ему больно, не делает больно тебе. Тот, у которого сила — это не громкость, не кулаки, не власть, а вот эта ужасно редкая штука: способность видеть в другом человека.

Но брата он этому не научил.

Ближе к полуночи все разошлись по комнатам и в доме наступила тишина. Максимка уже спал, переодетый, сытый и умытый Яриком. А вот мне сон никак не шел. Я решила выпить холодной воды, муучаясь от духоты, и спустилась на первый этаж.

Но включив свет на кухне замерла.

— Так ты еще и алкаш! — усмехнулась я, кутаясь в выданный тетей Людой халат.

Ян сидел на плетенном кресле в углу и в его руках была открытая бутылка вина. Он пил прямо с горла.

Ян медленно поднял голову. В полумраке его лицо казалось еще более резким: тени легли под скулами, взгляд был мутным не столько от вина, сколько от усталости и злости, которую он, похоже, и не думал прятать.

Он посмотрел на меня, потом на бутылку в своей руке.

— А ты еще и следишь за всеми, кто пьет? — спросил он.

— Я слежу только за теми, кто может однажды угробить мою сестру.

Ян усмехнулся. Коротко, зло, без тени веселья.

— Твоя сестра сама решит, с кем ей быть.

— Конечно, решит. Она у нас совершеннолетняя. Умная. Самостоятельная. Только почему-то рядом с тобой все это куда-то исчезает.

Он поставил бутылку на пол и поднялся. Неуверенно, но достаточно резко, чтобы кресло качнулось за его спиной.

— Ты, бл*дь, опять начинаешь.

— Нет. — я скрестила руки на груди. — Это ты опять продолжаешь.

— Ты вообще ничего не знаешь о наших отношениях.

— Я знаю достаточно. Видела, как ты на нее смотришь. Видела, как ты решаешь за нее. Слышала, как ты разговариваешь с людьми, если они посмели тебе возразить.

— И что же?

— Говно ты собой представляешь, Ян.

Он замер.

На несколько секунд в кухне стало так тихо, что я услышала, как за окном стрекочет какая-то ночная птица.

И я поняла, что мне нужно звать Миру. Я быстро достала из кармана халата телефон и набрала короткое сообщение: «Я на кухне. Быстрее сюда, прошу!»

— Повтори. — сказал он.

— Ты слышал. Ты не глухой. Хотя, возможно, у тебя просто выборочный слух: ласковые слова от Миры ты слышишь, а любое «нет» воспринимаешь как личное оскорбление.

Его лицо стало жестче.

— А может ты уже заткнешься?

— А может ты, урод, пойдешь к черту и оставишь мою сестру в покое?

Его лицо перекосило так, будто я залепила ему пощечину. Может, стоило бы и залепить. По-настоящему. По всей его холеной, самодовольной, никогда не знавшей настоящего стыда морде.

— Не нарывайся, дура.

— О, а вот и нутро полезло! — я вновь сложила руки на груди. — Наконец-то. Вот он, твой настоящий голос. Ты — недоразумение в штанах. Оболочка человека. Пустышка, которая научилась говорить громко и давить, чтобы никто не догадался, какое ты мокрое, жалкое, никчемное днище.