Дверь снова открылась. Ян вошел, держа в руках небольшую коробку: целую аптечку. Он поставил ее на тумбочку, кивнул куда-то в сторону коридора.

— Макс с Дэном. Не справится — услышим, у меня дверь не закрыта.

«Бедный Дэн… Ты ведь наверняка даже не спросил его мнения»…

Я попробовала возразить, но он уже доставал градусник. Обычный, ртутный, который надо держать под мышкой. Он встряхнул его, глядя на меня сверху вниз с выражением: «Даже не думай спорить».

— Раздевайся.

— Что?

— Я сказал, раздевайся. Футболку подними.

Я вскипела, но сил спорить не было. Руки дрожали, когда я приподняла футболку, открывая плечо и полупрозрачный топик. Ян, не церемонясь, взял мою руку, засунул градусник под мышку и прижал мою же ладонь, чтобы держала. Пальцы у него были горячими, сухими.

— Сиди. — приказал он и сел на край кровати, скрестив руки на груди. — Пять минут. Скажешь хоть слово, засуну в рот кляп.

Я молчала. Смотрела на него и ненавидела себя за то, что в горле снова стоит ком. Не от боли. От того, как он возится со мной. Как с маленькой. Как с той, кого не бросают.

— Время вышло. — сказал Ян.

Я попыталась вытащить градусник сама, но руки слушались плохо. Ян фыркнул, наклонился, своими пальцами перехватил мой локоть и выдернул градусник. Поднес к глазам. Секунду смотрел, потом перевел взгляд на меня, и в глазах у него промелькнуло что-то, отчего мне стало не по себе. Не злость. Не паника. Какое-то холодное, сосредоточенное бешенство.

— Тридцать девять и восемь. — сказал он, и голос у него стал низким, стеклянным. — Ты, мелкая, вообще понимаешь, что это?

— Жаропонижающее… — начала я.

— Молчать. — оборвал он. — Лежи.

Ян в мгновние оказался на ногах, схватил со стола бутылку, налил воду в стакан и вернулся ко мне, достав какие-то таблетки.

— Пей. Сейчас. Не глядя.

Я попробовала сесть. Тело не слушалось, но Ян подхватил меня под спину, приподнял, поднес стакан к губам. Вода была прохладной, но мне показалось раскаленной. Я глотнула, таблетки прилипли к языку горькой крошкой. Сморщилась.

— Терпи, — сказал он, ставя стакан обратно. — сейчас подействует. Еще вот это надо.

Он открутил пузырек, налил в крышечку какую-то мутную жидкость, пахнущую травами.

— Что это? — с трудом выдавила я.

— От температуры. Скорая помощь, заводская. Не задавай вопросов, пей.

Я глотнула. Жидкость была противной, терпкой, с горьким привкусом, но во рту сразу стало легче, и по телу разлилось тепло. Ян забрал крышечку, проверил, что я не собираюсь падать в обморок, и опустил меня обратно на подушку. Сам снова сел рядом. Теперь ближе, почти вплотную, так что я чувствовала его тепло через одеяло.

— Тридцать девять и восемь… — повторил он, и в голосе было что-то злое. — Это ты называешь «я в порядке»? У тебя голова сейчас отвалится, а ты мне про «порядок» будешь рассказывать?

Я закрыла глаза. Хотела что-то ответить, но язык ворочался тяжело, как чугунный.

— Я знаю, что ты сильная. — продолжил он, и голос его дрогнул, кажется, впервые. — Но сильная — это не значит, что ты должна все тащить на себе. Иногда надо позволить себе быть слабой. Хотя бы перед одним человеком. Перед тем, кто не бросит.

Я приоткрыла один глаз. Он смотрел на меня, и взгляд его был совсем другим. Не циничным, не злым. Усталым, теплым, и в нем я увидела что-то, от чего снова защипало в носу.

— Не вздумай реветь. — предупредил он. — У меня нет носовых платков.

— Не буду. — прошептала я и улыбнулась уголком губ.

Он не улыбнулся. Вместо этого он поднял мою руку, лежащую поверх одеяла, и переплел свои пальцы с моими. Сильно, крепко, до хруста. Как будто боялся, что я растворясь, что меня унесет течением.

— Спи. — сказал он. — Я рядом. Разбужу, если что.

И я, чувствуя, как его ладонь согревает мою, как жар отступает, а глаза слипаются, позволила себе провалиться в темную, теплую тишину. Зная: когда я проснусь, он все еще будет здесь.

ЯН

Я не спал. Всю ночь сидел на соседней кровати и смотрел, как она мечется. Выходил лишь раз, чтобы босса уложить, потому что Дэнчик не справился с этим, а я понимал, если мелкий заорет, то Мира подскочит. И допустить этого не мог.

Мира горела. Даже после таблеток щеки оставались красными, губы потрескались, дыхание частое, рваное. Она что-то бормотала во сне, звала Макса или сестру, потом вдруг начинала дрожать, и я накидывал на нее одеяло, хотя самому было жарко. Несколько раз вставал, проверял ее лоб тыльной стороной ладони.

«Горячая. С*ка, слишком горячая.»

Внутри все сжималось от этого. Не от злости, от бессилия. Привык я все решать сам, языком или кулаками, а тут ничего не мог сделать, кроме как сидеть и ждать.

Где-то в четвертом часу утра Макс захныкал. Я поднялся, заглянул к нему. Пацан лежал на моей кровати: мокрый, глаза испуганные, губа дрожит. Увидел меня и затих, потянул руки.

Взял его, переодел, покачал. Он прижался, засопел мне в плечо, и я почувствовал, как его маленькое сердце стучит рядом. Уложил обратно. Вернулся к Мире. Она во сне повернулась на бок, лицо расслабилось. Хоть какое-то облегчение.

Утром, когда за окном затянулось серым светом, я услышал, что Макс возится и гулит. Встал, забрал его, умыл, переодел. Он был довольный, теплый, тянул ко мне ладошки. Мира спала, но дышала ровнее, ее отпустило немного. Я решил, что ей нужна еда. Легкий суп, повезло, что для него были продукты.

С Максом на руках вышел в коридор и попер на кухню.

И вот тут начался цирк.

На кухне человек восемь, все со своими тарелками, ложками, телефонами. Для них я появляюсь с младенцем на руках и это зрелище редкое. Разговоры смолкли. Кто-то даже поперхнулся. Я не обратил внимания. Поставил кастрюлю, налил воды, достал курицу, начал разделывать. Макс сидел на левой руке, а правой я резал ножом овощи, было чертовски неудобно, но жить можно. Мелкий тянулся к ножу, пришлось отодвинуть его и дать погремушку, которую я сунул из кармана на всякий случай.

Одна курица из числа местных девиц подскочила, глаза по пять копеек, руки потянула к боссу:

— Ой, какой крошка! Можно хоть посмотреть? Дай потрогать!

Я развернулся и навис над ней всей своей высотой. Она сразу сдулась.

— Руки убери. — сказал я тихо, но так, чтобы дошло. — Нехер его трогать.

Она мгновенно села подальше от меня. Кухня стала мертвее, чем кладбище в полночь. Ложки звякали тихо, разговоры были шепотом. А мне было плевать. Я резал морковь, лук, картошку. Макс у меня на руке все пытался схватить кусочек, пришлось дать ему сырую морковку грызть, пусть тренирует зубы. Он успокоился, затих, только слюни по руке текли.

А я все думал о ней, и больше ничего меня не волновало.

«Что сейчас там, в комнате? Спит? Сбилась температура? Встать не может?»

Мне хотелось не рубить овощи, а просто сидеть рядом и держать ее за руку, как делал ночью. Но так я хотя бы мог сделать что-то полезное.

Суп — это конкретика.

От этого есть толк.

Когда все закипело, я бросил лаврушку, посолил и сел с Максом за стол, ожидая, пока сварится. Мелкий вертел в кулаке морковку, улыбался мне беззубым ртом.

Я сидел с Максом за столом, ждал, пока суп доварится. Мелкий все еще грыз морковку, измазался слюнями по подбородок, но был доволен, гулил и пихал мне в лицо мокрый оранжевый огрызо. Типа, угощайся. Я взял, откусил, чтобы не обижать. Он засмеялся, звонко, по-детски, и в этот момент я понял, что за всю ночь впервые чему-то улыбнулся.

«Хорошая у тебя тетка, и мать она будет хорошая».

И тут дверь на кухню открылась и вошла коменда. С проверкой теперь будет бегать с месяц, типо показать, что она работает.

Она увидела Макса. Увидела, как этот мелкий сидит у меня на руках, вцепившись в мою футболку, и как я держу его одной рукой, а другой помешиваю суп. Лицо комендантши из строгого стало таким… теплым. Она даже заулыбалась, глаза заблестели.