Коротко, но так по-хозяйски, будто он ставил на мне метку.

Этот поцелуй не был утешением в привычном смысле. В нем не было жалости.

Он словно говорил: «ТЫ МОЯ. ТЫ ПОД МОЕЙ ЗАЩИТОЙ. Я ЗДЕСЬ, И Я ДЕРЖУ ТЕБЯ».

От этого внутри что-то перевернулось. Я шмыгнула носом, всхлипнула и крепче вцепилась пальцами в его куртку, как будто он мог раствориться, как все хорошее в моей жизни.

Он молчал. И это молчание было красноречивее любых слов. Он не пытался заткнуть мои слезы, не говорил, что все будет хорошо, не обещал, что завтра будет лучше. Он просто был рядом. Держал меня. Позволял мне плакать столько, сколько нужно. Позволял быть слабой. Позволял быть настоящей.

Я плакала долго. Пока не заболело горло. Пока не закончились слезы, оставив после себя только глухую дрожь в груди. Тогда я подняла голову и посмотрела на него. Его лицо было в тени, но я видела, как блестят его глаза. В них не было ни капли осуждения.

Только спокойная уверенность человека, который знает: иногда, чтобы собраться, сначала нужно рассыпаться.

— Я в порядке. — хрипло выдохнула я, вытирая щеки ладонями. — Прости. Я просто… устала. Хочу к Максиму.

— Понимаю. — он чуть сжал мое плечо.

Он не лез ко мне. Даже не думал об этом. Он также спокойно и молча вызвал такси, помог мне сесть в при ехавшую машину и оставил меня одну на заднем сиденье, чтобы я могла выдохнуть, а сам сел рядом с водителем.

Я понимала, что не могу показаться в стенах общаги в таком разбитом состоянии. Будут вопросы, на которые я смогу ответить лишь хамством.

Поэтому, пока мы ехали, я заставила себя собраться. Я уговорила себя, что не имею права быть слабой, сейчас я должна была убрать все следы слез и улыбаться, чтобы никто не подумал, что мое состояние спровоцировал Ян.

Перед тем как вылезти из машины я оценила свое состояние в зеркале заднего вида. Глаза были опухщими, но в целом вид приличным. Ян прошел вперед и открыл для меня двери общаги, поравнявшись с ним я на секунду задержала взгляд на его спокойном лице. Он ничего не сказал, просто кивнул, пропуская меня вперед.

Повезло, что коменда не выглянула, встретить нас. Но из ее комнаты доносились звуки полицейского сериала.

Мы без слов поднялись на лифте, без слов прошли к нашим комнатам — и я была ему благодарна за это понимание.

Ян кивнул мне, прежде чем я открыла двери своей комнаты. И я поняла его без слов.

«Он рядом. В любое время».

Теплый свет ночника окутывал комнату, в воздухе пахло детской присыпкой и молоком. Аня сидела на краю кровати, склонившись над Максимкой, и тихо напевала что-то колыбельное. Она подняла голову, увидела меня, и на ее лице расцвела улыбка. Но в глазах промелькнула быстрая тень, как будто она что-то заметила, но не подала виду.

— Ну наконец-то, — тихо сказала она, вставая и подходя ко мне. — как прошло? Рассказывай, я вся внимание.

Я натянула улыбку, ту самую, дежурно-счастливую, и сбросила кроссовки.

— Просто невероятно. Свидание было шикарным, Ань. Он… он такой, знаешь… — я закатила глаза, делая вид, что подбираю слово. — харизматичный. Я без ума от него. Серьезно.

Аня прищурилась, и переспросила с легкой усмешкой.

— Харизматичный? Ян? Хм, никогда не думала, что это слово подходит к его характеру. Он же вечно ходит такой бука, в тени и молчит. Но, — она склонила голову набок. — если ты так говоришь, значит, он показал себя с другой стороны. Рада за тебя, подруга.

Она обняла меня, и я вцепилась в нее, в последний момент сдержав ком в горле. Мне хотелось разрыдаться, рассказать ей все, но я не могла, просто не имела права, ведь тогда пришлось бы объяснять, почему я не с сестрой, а здесь. Поэтому я спокойно отстранилась.

— Спасибо, что посидела с Максом. Иди отдыхай, я сама справлюсь. А потом расскажу все подробности.

Аня понимающе кивнула, чмокнула Макса в лобик, и выскользнула за дверь.

Я осталась одна. Только Максим сопел, раскинув пухлые ручки. Я подошла к нему, наклонилась, поцеловала в теплую макушку, вдыхая запах детства и спокойствия.

Потом, чувствуя, как свинцом наливаются веки, разделась, натянула футболку и легла на кровать. Оставив ночник включенным, я смотрела на потолок и слушала дыхание Макса, пока глаза сами не закрылись.

Сон был тяжелым, без сновидений, как черная яма. Но посреди этой ямы прозвучал тонкий, жалобный плач. Я вздрогнула, не сразу понимая, где я.

Максим. Он плакал. Сначала хныкал, потом захлебывался, звал, тянул руки к невидимой маме. Я попыталась сесть… и поняла, что не могу.

Голова взорвалась болью. Острой, мерзкой, как будто кто-то вбивал гвоздь в висок. Комната качнулась в стороны, перед глазами поплыли темные пятна. Я оперлась рукой о кровать, но ладонь соскользнула, и я буквально рухнула обратно на подушку. Пришлось зажмуриться и переждать, пока колючая волна схлынет.

Макс заплакал громче. Он выгибался, сучил ножками, и мое сердце сжималось оттого, что я не могу подойти. Я понимала, что он просто перепуган или хочет пить, что ночью у него бывают такие приступы, но сейчас, в этом состоянии, я чувствовала себя беспомощной, раздавленной этой болью.

В памяти всплыл голос Яна: «Ты хреновая мать, мелкая»!

Я потянулась за телефоном, нашарила его на тумбочке. Руки дрожали. В темноте экрана я не сразу нашла контакт, но наконец нажала. Гудки. Один. Второй. Я почти захотела сбросить, когда ответили: сонным, низким голосом.

— Мира? Что случилось?

Я прижала трубку к уху, в ухо попал воздух и немного хрипотцы:

— Ян… — мой голос сорвался. — Прости, я знаю, что поздно. Но Макс плачет, а я встать не могу… голова кружится, сил нет. Ты не мог бы… не знаю… подойти?

Повисла тишина. Я услышала, как он вздохнул, а потом… шорох одеяла и шаги.

— Уже иду.

Я выдохнула, прикрыв глаза, и прижала телефон к груди. Через полминуты ручка повернулась — он не ждал, пока я открою. В комнату скользнул теплый свет из коридора, и в проеме возникла высокая фигура с взъерошенными волосами и в растянутой футболке.

Максим, заливаясь слезами, сначала испуганно всхлипнул, но Ян шагнул к нему, и малыш вдруг замолчал, приподняв мокрое личико. Узнал. Протянул руки, загулил, заулыбался, хотя слезы еще блестели на щеках.

— Ну чего ты раскис, босс? — голос у Яна был хриплый со сна, но спокойный, без тени раздражения.

Он наклонился, ловко подхватил Максима на руки, прижал к широкой груди. Малыш тут же ткнулся носом в его плечо, обхватил ладошками шею и затих, только шмыгал носом. Я смотрела на них, и в груди что-то щемило. Максимка знал его. Доверял. На руках у Яна он всегда успокаивался… с первого дня, как тот ворвался в нашу жизнь со своими резкими манерами и вечными подколами.

Ян, не глядя на меня, покачивая малыша, подошел к кровати. Я лежала, вжавшись в подушку, чувствуя, как по вискам стучит боль. Он остановился, посмотрел на меня сверху вниз, и его взгляд стал тяжелым. Свободной рукой он коснулся моего лба, тыльной стороной ладони, коротко, по-врачебному, но жестко.

Я вздрогнула от прохлады.

— Так, — сказал он, и в голосе появилась знакомая циничная командирская нотка. — лежи. Даже не рыпайся.

— Я в порядке…

— Я сказал лежи, — оборвал он. — Макса я забираю к себе. Ты сейчас похожа на дохлого суслика. Все, я вернусь через минуту.

Он вышел. Я услышала, как скрипнула соседняя дверь, и в комнате наступила та самая вязкая тишина, когда каждая секунда, как вата в ушах. Я попыталась приподняться на локте и снова рухнула, в глазах потемнело. В голове стучало: «Ты хреновая мать, мелкая». Да, я сама себе это говорила.

Я ведь позволила себе ненавидеть Яна… Я не хотела принимать его помощь…

Тогда.

Но сейчас… я чувствовала — все будет хорошо. Этот вредный, циничный мужик с вечно недовольной рожей умел то, чего не умела я: просто быть рядом.