Резко пропали все жалобы на Миру и ее ребенка. Хотя в первые дни меня завалили ими. Уверена, что девчонка воспользовалась моим советом и попросила Яна о помощи. Другого объяснения у меня не было. Потому что все, кто жаловался — пришли и жалобы забрали. И каждый попросил не доносить выше.

— А что, кто-то жалуется?

— Вопросом на вопрос… Вот никакого воспитания! — я покачала головой. — Не жалуются. На удивление.

Он снова усмехнулся.

— Норм все. Соседка как соседка. Шумит не больше остальных.

Я не ожидала от него настолько нормального ответа. Он ведь грозился вышвырнуть ее… но держит себя в руках. Все еще.

— Все?

— Все! — я выдохнула.

Он развернулся, приложил карту и вышел за турникет.

Я смотрела ему вслед.

«Невероятный хам, но… была бы я моложе. За задницу бы его укусила так, что весь пыл прошел.»

Появление студентки с ребенком сулило мне большие проблемы. Не место ребенку в студенческом общежитии, как ни крути! Но… Мира девочка хорошая, прям меня в юности напоминает. Идеальная смесь дерзости и уверенности. Вот прям нравится она мне.

Было бы не плохо подтолкнуть ее к «перевоспитанию» Зарецкого.

Я уверена, что у этой девчонки все бы получилось, было бы желание.

И смотрятся они вместе хорошо — идеальный контраст.

— Ксения Анатольевна! — двери лифта открылись, и из него с криками выбежала первокурсница, обмотанная полотенцем.

— Сумова, что за вид⁈ — возмутилась я, готовая прочесть ей лекцию о том, как должна выглядеть девушка в смешанном общежитии.

— Там драка на кухне! Быстрее! — она схватила меня за руку. — Они поубивают друг друга!

«Твою же мать!»

Я лечу за ней, слушая по пути, что случилось, но из ее сбитой речи почти ничего не понятно. Выбегаем на этаже и уже от лифта слышится детский плач.

Я влетаю на кухню, и первое, что я вижу — это ад. Настоящий, жирный, воняющий прокисшим супом ад.

Мира и Геля стоят посреди разгрома, вцепившись друг в друга мертвой хваткой. Они напоминают двух разъяренных кошек, которых окунули в помойное ведро. Волосы — спутанные, мокрые, с капустными листьями и кусками моркови. Футболки прилипли к телам, по лицам стекает бульон. И они шипят друг на друга.

Честное слово, я слышу это шипение!

— А ну, разойтись! — рявкаю я так, что, кажется, стекла дрожат.

Но они не слышат. Или не хотят слышать. Геля вцепилась в волосы Миры и тянет вниз, а Мира, зараза такая, умудряется лягаться, при этом пытаясь укусить Гелю за руку.

Ну чисто бойцы без правил!

Я оглядываюсь — на полу лужа, суп растекся по кафелю, на плите перевернутая кастрюля, а студенты расползлись по углам и наблюдают, не рискуя вмешиваться.

— Да ёшкин же кот! — выдыхаю я, закатывая рукава.

Подлетаю к этому клубку из волос и злости, хватаю обеих за шкирки, как нашкодивших котят, и дергаю в разные стороны. Сил у меня еще достаточно, чтобы разнять двух расшалившихся студенток.

— ХВАТИТ! — рычу я. — Вы что тут устроили⁈ Детский сад в кустах⁈

Девчонки нехотя отпускают друг друга, но продолжают сверлить друг друга взглядами, полными ненависти.

«Да что ж такое! Только обрадовалась, что все тихо!»

За полчаса до прихода коменды

Ночь была тяжелой. Где-то с трех часов Максимка захныкал, сначала тихо и жалобно, потом все громче и настойчивее. Я почти час провела с ним на руках, укачивая, напевая что-то бессвязное, но сон не шел к нему, а вместе с ним и ко мне. Глаза слипались, тело ломило от усталости, но ребенок чувствовал мое напряжение и капризничал еще сильнее. В шесть утра я с трудом оторвала себя от подушки с одним желанием: дожить до вечера и не совершить убийство.

Сегодня мне нужно было наведаться в университет, показаться преподавателям, уладить вопросы с экзаменами

Утром он продолжил хныкать и отказываться от всего. Каша? Нет. Яблочное пюре? Нет. Погремушка? Криво посмотрел и отбросил в сторону. Я кое-как переодела его, прижала к себе и поплелась на кухню, чтобы хоть что-то приготовить. Мысли были только об одном: как бы не уснуть стоя.

Кухня встретила меня балаганом. Обычно утром тут шла война за душевые, но сегодня все резко проголодались и решили подкрепиться перед лекциями. Куряги на подоконниках дымили, разгоняя сизый туман по всей комнате, пацаны в семейниках толкались у плиты, матерясь на весь этаж из-за того, что кто-то стырил их сосиски. Гвалт стоял такой, что закладывало уши.

Мое появление с ребенком на руках не внесло ни капли тишины. Никто даже не обернулся. А у меня не было сил успокаивать этот зоопарк. Я просто искала глазами более-менее свободное место, как вдруг увидела Ксюху.

— Мирка! Иди сюда! — она помахала мне из-за стола в углу, где у нее был свой маленький островок.

Там стояла кастрюля, тарелка, кружки — настоящий оплот цивилизации посреди этого хаоса.

Я подошла, тяжело опустилась на стул, пристроила Максимку на коленях. Он недовольно захныкал, уткнулся лбом мне в плечо и затих, хмуря бровки. Ксюша попыталась его отвлечь: погремела ложкой, показала игрушку, но он только крепче вцепился в мою футболку и спрятал лицо.

— Что с ним? — спросила она с сочувствием.

— Ночь не спал, — выдохнула я. — и я вместе с ним. Сейчас кашу сварю, может, поест и успокоится.

— Давай я тебе супа налью, — Ксюха решительно потянулась к своей кастрюле. — вчера наварила, целая кастрюля осталась. Тебе же сил никаких нет, а тут горяченькое, наваристое. Залетит, пальчики оближешь.

Я благодарно кивнула. Сил и правда не было даже спорить. Она плеснула мне полную тарелку дымящегося куринного супа: с мясом, со сметаной, с зеленью. Пахло так, что живот заурчал предательски громко. Максимка даже голову повернул на звук, но потом снова уткнулся мне в плечо.

Но не успела я даже ложку взять, как услышала за спиной скрипучий женский голос:

— О, какие люди! Мамаша с прицепом собственной персоной!

Я неспеша повернула голову и увидела девушку в розовом кружевном халатике, будто она только из какого-нибудь спа, а не из общажной душевой пропитавшейся мужскими гелями с мятой. Рядом с ней та самая рыжая, которой я и Максимка как кость в горле. И еще одна девушка с улыбкой Джокера.

— Геля, вот тебе чего? — Ксюша мгновенно вступилась за меня. — И так утро фиговое, ты еще тут с предъявами. Займитесь своими делами!

Она не ответила. Просто прошла сквозь толпу, как акула сквозь косяк рыбы, и остановилась прямо передо мной. Смотрела сверху вниз, состредоточенно, с прищуром.

— Я слышала, ты вчера с Яном в лифте каталась? — начала она, будто между прочим. — Так трогательно. Прямо семейная идиллия: мамочка, деточка и дядя Ян.

По кухне пронесся шепот. Кто-то даже присвистнул. Я почувствовала, как краска заливает щеки, но заставила себя остаться спокойной:

— Это не твое дело. Если у тебя вопросы к Яну, так иди к нему и разбирайся. Я здесь ни при чем.

Она рассмеялась: звонко, неестественно, как будто я сказала блестящую шутку.

— Ой, какие мы независимые! «Разбирайся с Яном сама», — передразнила она. — а ты не забыла случайно, что Ян — мой? Мы с ним ОБЩАЕМСЯ. И мне не нравится, что какая-то приезжая мамаша с чужим ребенком вешается ему на шею.

«Твой? Что за бред…»

Я почувствовала, как Максимка вздрогнул у меня на руках. Сжался. Мой мальчик чувствовал агрессию, даже когда не понимал слов. А у меня внутри начало закипать, медленно, тяжело, как лава в вулкане.

— Твой? — Ксю озвучила мой внутренний вопрос. — А давно? А Зарецкий знает? Вот для него будет новость! — хихикнула подруга.

Геля бросила на Ксю злой взгляд.

— Геля, я сказала: разбирайся с ним сама. А теперь отойди, пожалуйста, мне нужно покормить ребенка. — огрызнулась я.

Я отвернулась к столу, взяла ложку, чтобы показать, что разговор окончен. Но внутри все дрожало… от злости. От ее слов «мой».