Он шел ко мне быстро, с хмурым лицом, которое не сулило ничего хорошего.

Он сел рядом. Хлопнул дверью так, что гелик качнулся. Не поздоровался. Уставился в лобовое. Я знал этот взгляд. Ярик смотрел так, когда перед ним стоял выбор: ударить или уйти. Вчера он выбрал ударить. Сегодня, видимо, решил сначала поговорить.

— Ну, — сказал он. — говори.

— Ярик, — сказал я, ровно, насколько мог ровно. — я не трогал ее.

Он усмехнулся. Криво. Без веселья. Как усмехаются, когда слышат шутку, которую слышали сто раз и которая давно перестала быть смешной.

— Ты это вчера говорил. Три раза. Я слышал. Думаешь, если скажешь в четвертый, что-то изменится?

— Я не знаю, что изменится. Я знаю только, что не трогал. И ты это знаешь. Или должен знать.

Он повернулся ко мне. И я увидел его глаза. Красные. Недосып. И что-то еще. Что-то, что я раньше не видел. Он смотрел на меня как на чужого. Как на опасного. Как на того, от кого нужно держаться подальше. И это было хуже, чем удар. Хуже, чем все, что было вчера.

Потому что удар заживет.

А этот взгляд — нет.

Этот взгляд я запомню.

Навсегда.

— Я, бл*дь, ничего не знаю! — заорал он. — Слышишь? Ни-че-го! Я вчера пришел на кухню и увидел свою женщину с твоим отпечатком на щеке! Свою! С отпечатком! Твоей! Руки!

— Не моей.

— Да пошел ты! — он ударил по торпеде, а я вздрогнул, не от страха, от неожиданности, от того, что мой старший брат, который всегда был тихим, спокойным, рассудительным, сейчас орал на меня так, что жилы на шее вздулись. — Пошел ты со своим «не моей»! Ты понимаешь, что я вчера чувствовал? Понимаешь? Я стоял там, смотрел на нее, и не знал, что делать! Я не знал, верить тебе или ей! Тебе! Своему брату! И знаешь, что самое хреновое? Я до сих пор не знаю!

Он отвернулся. Замолчал. Тяжело задышал.

— Я тебя предупреждал, — сказал он тише. — сколько раз предупреждал? Ты помнишь? Я много раз предупреждал: «Ян, у тебя характер. Ты вспыльчивый. Ты агрессивный. Ты не умеешь держать себя в руках, загораешься от любой мелочи». Ты помнишь, что ты мне ответил?

Я помнил. Конечно, помнил. Я сказал: «Я знаю. Я буду работать над этим». И это было правдой. Наполовину. Я правда работал. Пытался. Но не всегда получалось. И теперь это «не всегда» превратилось в «никогда». В вчерашний вечер. В этот разговор. В этот взгляд.

— Ты сказал: «Я знаю. Я буду работать над этим». Работаешь, да? Доработался. И знаешь, что самое поганое? Я все равно не могу тебя ненавидеть. Потому что ты — мой брат. Но и простить не могу. Потому что она плакала. Из-за тебя. Из-за твоего характера. Из-за твоей несдержанности. Из-за твоего гребанного цинизма!

Он замолчал. Смотрел в окно. Там женщина с собакой шла. Обычная жизнь. Обычные люди. У них нет таких разговоров. У них все просто.

А у нас — вот это.

И я сидел, смотрел на его затылок и чувствовал, как что-то внутри сжимается. Не ярость. Не злость. Что-то другое. Что-то, что я не привык чувствовать.

Беспомощность. Полную. Абсолютную.

— Мали добрая, — сказал он. — она справедливая. Она никогда никого не обидит просто так. Я знаю ее. Я ЗНАЮ! И она не стала бы врать. Никогда. Ты сам вчера это видел. Она не актриса. Она не умеет играть. Она просто… она просто не умеет. Понимаешь?

Я хотел сказать: «Ярик, я знаю ее меньше, чем ты, но я знаю, что она может». Хотел сказать: «Ты не видел, как она смотрит, когда думает, что никто не видит». Но не сказал.

Потому что понимал — бесполезно. Он уже все решил.

Для него она — жертва.

Я — монстр.

Все просто. Все логично. И любые мои слова только подтверждение.

Потому что так устроено: если тебя назначили виноватым, то все, что ты говоришь, ложь. Все, что ты делаешь, попытка выкрутиться. Все, что ты чувствуешь, притворство.

— Ярик…

— Не перебивай. Я еще не закончил. — он повернулся ко мне. — Вот что я скажу тебе. Я не знаю, ударил ты ее или нет. Может, ударил. Может, нет. Может, ты сам не помнишь. Может, это все вино. Может, это все твой характер. Я не знаю. Но одно я знаю точно: я не могу сейчас с тобой общаться. Не могу видеть тебя. Не могу слышать твой голос. Потому что каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вспоминаю ее слезы. Ее лицо. Ее щеку. И я не могу это простить. Пока не могу.

Он замолчал. И в этой тишине я услышал, как у меня дрогнула рука на руле. Я не хотел. Оно само. Потому что я понял, к чему все идет. Понял, что этот разговор — не попытка разобраться. Это прощание. Не навсегда. Может, на время.

Но прощание.

И я ничего не мог сделать.

Потому что все, что я мог, сказать правду. А правда ему была не нужна. Ему была нужна уверенность. А уверенность была не на моей стороне.

И мне хотелось схватить его и встряхнуть так сильно, чтобы он потерял сознаение, но я смог только сильнее сжать руль.

— Нам нужно поставить все на паузу. — сказал он. — Ты понял? Не общаться. Не звонить. Не приезжать. Пусть пройдет время. Может, месяц. Может, два. Я не знаю. Но пока — все. Ты сам все сломал, Ян. Своим характером. Своей яростью. Своим «я всегда прав, а все остальные мусор».

Он открыл дверь. Хотел выйти. Но замер. Обернулся.

— И еще. Я вчера врезал тебе. Не жалею. Наверное, мне нужно было бить тебя с дества, чтобы вправить мозги, потому что мое другое воспитание не пошло тебе на пользу. Я всю жизнь тебя защищал… И вот твоя благодарность.

Он вышел. Закрыл дверь. И пошел к подъезду. Не оборачиваясь. А я остался сидеть. В машине. Один. С этой тишиной, которая резала сильнее, чем вчерашний удар по лицу.

— Бля*дь… — я резко ударил по рулю, не в силах больше контролирвоать себя.

Ладонь обожгло. Костяшки пальцев впились в оплетку, и я ударил снова. И еще раз. И еще. Пока сигнал не взвыл на всю улицу, пока из какого-то окна не высунулась бабка и не заорала «ты че там, сдурел⁈».

«Да пошла ты. Пошли вы все. Нах*й».

Я остановился. Дышал так, будто пробежал километры. Руки трясло. Костяшки уже саднили. И я посмотрел на них. На свои собственные руки. На руки, которые, по его словам, ударили Мальвину.

— Всю жизнь тебя защищал, — процедил я сквозь зубы, передразнивая. — всю жизнь. Бл*дь. Да кто тебя просил? Кто, сука, тебя просил⁈ Я тебя защищать не просил! Я тебя ни о чем не просил! Я жил сам! Всегда сам! А теперь, значит, я виноват во всем, что ты для меня сделал⁈ Да пошел ты!

Я врубил передачу. Газ в пол. Гелик рванул с места так, что колеса взвизгнули, и я влетел в поворот, даже не глянув в зеркала. Плевать. Все плевать. Сейчас есть только одно желание — разнести все, что попадется. Стены. Заборы. Деревья.

Себя.

Особенно себя. Потому что другой цели для этой ярости уже не осталось.

Я ехал. Не знал куда. Просто ехал. Мимо домов, мимо людей, мимо их маленьких жизней, которые снаружи выглядели такими ровными, такими нормальными. У них все правильно. У них все по-человечески.

А у меня — вот это.

Пустота в груди и ярость в кулаках.

Одна мысль не отпускала. Как заноза… взгляд Миры. Ее слова.

Я съехал на обочину. Заглушил двигатель. Никакой логики в моих мыслях не было. Никакого смысла. Я понимал это. И все равно крутилось. Все равно жгло.

Я вышел из машины. Ноги вели куда-то сами. Через дорогу. К пустырю за гаражами. Там раньше был старый склад. Разбитый. Заброшенный. Еще пацаном я туда лазил. Думать. Прятаться от опеки.

Я подошел к стене. Кирпич. Полусырой. Облупившийся. И я ударил по нему. Кулаком. Прямо в кирпич. Больно. Но я ударил еще. И еще. И только тогда заорал. Громко. Так, что где-то вдалеке собаки залаяли. Так, что горло засаднило.

— Не трогал я ее!!! Слышишь⁈ Не трогал!!! Ни-ко-гда!!! Я не такой!!! Я не такой, как вы все думаете!!! Меня выставили!!! Меня!!! Бл*дь!!! Вы все!!! Все до одного!!!

Кирпич под ладонью потемнел. Кровь. Моя. Тонкая струйка побежала по запястью. Я посмотрел на нее. И вдруг как-то сразу полегчало. Не сильно. Но чуть-чуть. Настолько, что я смог прислониться к стене спиной.