— Не поздновато ли под надзор брать? Сколько лет война идет? — слова императора сочились ядом. Секундная слабость. Следующая фраза прозвучала спокойным деловым тоном. — Давайте постараемся больше не ошибаться. Вопрос диверсий и терроризма всех касается. За все упущения спрошу особо.

— Неправильно сказал. Мы усиливаем надзор.

— Хорошо, — казалось государь уже потерял интерес к вопросу, но на самом деле он все помнил. — Кто доложит по настроениям на окраинах?

Полиция и генерал-губернатор сделали все от них зависевшее и немного больше. Несмотря на огромное число желавших лично проститься со Старым государем давки смогли избежать. Гроб под охраной гвардейского караула поставили на помосте в парке у Троицкой площади. Место свободное, все желающие могли подойти, отдать долг памяти человеку немало сделавшему для России.

Сами похороны, как и положено по обычаю, прошли на третий день. Алексей с семьей пешком шел за гробом. Хоть многие и пытались отговорить государя. Не послушал, конечно. Список сопровождавших Николая Второго в последний путь впечатляющ. Что ж, это мирское. Из глав государств и монархов смог прилететь только император Маньчжурии Сэргэлен Тэлсэрг, даже не крещенный, но в таких печальных делах сие значение не имеет.

Петропавловский собор встретил старого императора звоном колоколов. В этот момент во всех церквях города зазвучал печальный колокольный перебор. Отпевать покойника вызвался сам патриарх Московский Анастасий. Именно его кандидатуру на патриарший престол тогда еще молодой церкви в свое время негласно утвердил Николай Второй. Анастасий прибыл литерным поездом отдать последний долг.

Князь Дмитрий с Мариной под конец церемонии чувствовали себя далеко не в лучшем виде. Наверное, повлияло столпотворение в соборе и густой аромат ладана. На улице во дворе крепости император сам подошел к князю.

— На службу завтра лучше не приезжай, если ничего сверхсрочного нет, — тихо шепнул Алексей.

— А ты сам?

— Я обязан, — нахмурился царь, затем неожиданно добавил. — Но не должен. Дмитрий, именно в такие моменты остро понимаешь, слишком мало мы уделяем внимания самым близким, забываем, тех кому мы нужны.

Оба сдержали обещания. Как через несколько дней задним умом понял Дмитрий, на решение государя повлияли рапорты спецслужб и полиции. В дни панихиды и похорон в Санкт-Петербурге жандармы взяли четыре группы террористов. Две из них готовили покушение на царя.

Князь Дмитрий имел допуск, а особо секретные материалы ему иногда давал читать сюзерен. По словам Алексея: «Чтоб иллюзии развеять». Так вот, одна из групп собиралась протащить в Кронверк крупнокалиберный КДК-34, чтоб в нужный момент ударить с крыши очередью по траурной процессии. Специалисты баллистики подтвердили, шанс натворить бед у наемников был.

Жизнь не стоит на месте. Ничто не в силах остановить ее могучий ритм. Через три дня князь Дмитрий садился в императорский «Острог». Его ждал расстроившийся в последние годы Стерлитамак.

17 апреля 1945. Алексей.

Яркий солнечный день, звездное небо над головой, круглая желтая луна над горизонтом. Солнечный свет льется с черного неба. В траве громко стрекочут кузнечики. Или цикады в зарослях. Кузнечики же, правда? Стрекот со всех сторон, звук нарастает, трели тысяч, миллионов кузнечиков сливаются в шум прибоя.

Вайра в белом платье кружится в танце босиком на изумрудно-зеленой траве. Стрекочут кузнечики. Рихард распахивает объятья, бежит к девушке. Вайра лукаво улыбается, призывно машет рукой, касается губ пальчиком. В ее глазах читается намек, томное чувство, обещание.

Вайра в полевой форме. Из-под лихо сдвинутого набок кепи выбиваются золотистые локоны. Рихард делает последний шаг, пытается поймать ускользающую девушку. Звезды на небе такие яркие, они осыпаются вниз огнем. Вайра приближается танцуя, лукаво подмигивает, стреляет глазками, ее рот раскрывается в безмолвном крике, глаза расширяются, кепи слетает. Пшеничного цвета волосы Вайры взлетают, отрываются от головы. Лоб разрубает кусок металла. В лицо Рихарда летят красные и белые брызги.

Бользен проснулся от своего крика. Он вскочил на кровати и глубоко дышал чувствуя, как бешено колотится сердце. Воздух в комнате спертый с неприятным привкусом пыли и затхлости. Душно. Волосы на руках и груди блестят от капель пота.

— Черт побери, — пробормотал по-русски мужчина и тихо простонал: — Вайра.

Рихард рывком встал с постели, распахнул окно. Дышать стало легче. Пот испарился, понемногу прошло раздражение. На часах семь утра. Зазвенел будильник.

Вайра опять приходила. Она возвращалась в снах. Рихард заново переживал встречи под тропическими звездами. Его мучали воспоминания о жарких ночах, страстном переплетении тел в армейской палатке. Иногда он просыпался от запаха юного женского тела.

— Там многие остались, — с этими словами полковник Бользен достал из тумбочки бутылку виски, поднял на свет, посмотрел, как преломляются лучи солнца сквозь жидкость, и решительно убрал обратно.

Нет. Так и спиться недолго. Рихард встречал тех, кто так и не смог вырваться душой из ада фронта. Омерзительное жалкое зрелище. Молодые старики с трясущимися руками и безумными глазами оживающие только от запаха выпивки. Или седые как лунь с мертвым холодным взглядом. Эти не лучше, тоже топят мозг в стакане и не могут остановиться.

День начался. Пора приводить себя в порядок и двигать на службу. Когда Рихард Бользен вышел за ворота госпиталя в Гаване, он искренне считал себя осколком уже бывшего «Лафайета» и не знал, как быть со службой. Все оказалось куда интереснее, «Лафайет» бессмертен, как вечный жид.

С Гаити эвакуировали всех, кого смогли, быстроходные транспорты, сторожевики, катера подходили к берегам Старого Багамского пролива и снимали людей прямо с пляжей и рыбачьих причалов. Самые отчаянные мореманы прорывались в Канал де Сен-Марк и забирали вырвавшихся из ада Порт-о-Пренса. Добровольцев из «Лафайета» среди спасенных почти не встречалось.

Оставалась надежда, что кто-то ушел в горы, зацепился за армейские склады в безлюдных районах и ждет наших. Все может быть, вот только шансы малы. Даже в официальной прессе, которую Рихард поглощал в госпитале проскальзывали нотки отчаяния. Гаити пал. Гарнизон отрезанного морской блокадой Пуэрто-Рико выбросил белый флаг. Европейские империалисты прощупывают Багамы. Под ударом Ямайка и Куба.

Прошлым летом много писали о нашем наступлении на Аляску. Рихарду тогда было несколько не до того, газеты на Гаити вдруг стали дефицитом. В госпитале он видел только пару статеек в тоне «На Западном фронте без перемен». Уже здесь во Флориде Бользену рассказали, что наступление по двум дорогам через тайгу и горы под непрерывными бомбежками оказалось не лучшей затеей.

За окном топот ног и резкие команды сержанта. Люди заняты делом, с самого утра дрессируют новобранцев. Жизнь идет. Именно эти звуки окончательно вернули Рихарду вкус к жизни. Через четверть часа он чисто выбритый, в свежей рубашке под формой шагал в столовую.

После завтрака дорога ведет в штаб дивизии. Полковник Ламот уже на месте, сидит за столом с таким видом, будто вчера и не уходил со службы.

— Доброе утро, — мужчины обменялись рукопожатием.

— Что у нас сегодня? — утренний кошмар пробудил в Бользене интерес к службе. Срочно требовалось занять себя хоть чем-то.

— Все по плану. Если что-то изменится, я тебя вызову, — сказано таким тоном чтоб сразу дать понять: делать особо нечего, но и демонстративно пеньки окучивать не рекомендуется.

— Слушай, Франсуа, давно хотел спросить, — нос Рихарда чуял витавший в кабинете аромат кофе, в столовой же офицеров поили только эрзацем из цикория и желудей. — Почему ты до сих пор исполняющий обязанности?

Вопрос интереснейший. Пол Пибоди навеки остался на Гаити, никого так комдивом не назначили. Ламот спокойно тянул дело на окладе полковника. Хотя, не положено так.