— Еще две похоронки, сэр, — тихо прошептал Стокс.

— Те два болвана с бензозаправщиком?

— Так точно, сэр.

Рихард стиснул челюсти. Речь шла о недавнем происшествии. Двое рядовых заснули в парке хранения топлива, да так сладко, что не заметили, как надышались испарениями. Не откачали. По словам врача, оба захлебнулись собственной блевотиной. Рихард не без оснований считал, что парни явно не на трезвую голову нашли себе место последнего сна, но решил спустить дело так как есть. Лишние разборки и оргвыводы самому не нужны.

— Это же второй батальон?

— Так точно, сэр.

— Майор Вайдингер, — полковник возвысил голос. Затем молча показал сержанту на командира батальона. Дескать, его люди, ему писать и подписывать письма с соболезнованиями.

Ночь в тропиках наступает мгновенно. Вот солнце еще висит над горизонтом, ты радуешься теплому вечеру и вдруг светило разом проваливается за горы или тонет в океане. Переход от света к темноте резок, непривычен для европейца.

Рихард долго смотрел на тлеющую сигарету в руке. Курить не хотелось, это своего рода обряд, привычка, некая черточка отсекающая вчерашнее. День сменился ночью, еще одна отметка в календаре. Пять минут с сигаретой обдумать, разложить все по полочкам.

Вечернее собрание командиров прошло куда лучше, чем полковник Бользен предполагал. Разнос по дисциплине вдруг превратился в серьезный мужской разговор.

— Мы сами расслабились, — изрек капитан Чарли Лейбофиш. — Спасибо за пинок.

— Может ты еще скажешь в чем проблема? — с хмурым видом бросил командир полка.

— Страх. Страх, командир. Мы все хохоримся, выпячиваем челюсть, расправляем спину, но это никуда не делось. Мы в прифронтовой полосе, эвакуации не будет.

— Элитная добровольческая дивизия, — с горечью сквозь зубы процедил подполковник Кравченко.

— В этом и ответ, — неожиданно для себя нашел ответ Рихард. — Мы все понадеялись на наших людей, а я понадеялся на вас. Добровольцы же, мотивированные как черти.

Дальнейший разговор перешел к решениям. Спокойно, без извинений и обвинений. Да, дисциплину подтягиваем, людей взбадриваем. Никто не виноват, но сношать личный состав придется во все дыры сержантским способом. Такова жизнь.

Рихард в курилке еще раз разложил в голове разговор. Он все сделал правильно. Можно было еще напомнить про финансовую дисциплину, но нет, пока рано. Пока зам не завершит ревизию, нет смысла предупреждать. А там уже пусть сами выкручиваются. Никого сдавать в контрразведку Рихард не собирался. Не время. Но и попускать нельзя. Пусть знают, что он все знает.

Полковник Бользен вдавил окурок в песок и направился к своей палатке.

Вдруг пришло понимание, что все это уже было. Лейбофиш просчитал суть — люди чувствуют смерть. На краю гибели в шаге от вечности все лишнее, пошлое, наносное срывает напрочь. Побеждает настоящее, те самые идущие из глубин веков инстинкты. Их нельзя подавить, но можно сублимировать, направить в нужное русло. Так инстинкт продолжения рода прекрасно превращается в ненависть к врагу. Ничего личного. Это жизнь. Важно вовремя перекрыть кран, а затем отпустить в нужный момент.

Минут через десять к полевому пристанищу командира проскользнула тень с выбивающимися из-под пилотки светло-русыми волосами. Часовой деликатно отвернулся и уставился на звезды. Лейтенант медицинской службы Вайра Рачковская задернула за собой полог. Свет внутри не горел, только звезды светили через оконные проемы, это совсем не мешало.

— Полковник, ты искал меня? — прозвучало в ночи.

— Да. Я ждал тебя.

— Ты такой нетерпеливый. Застежка не там, — хриплый смешок. — Лучше надень сразу кондом.

Часовой глубоко вздохнул, пытаясь справиться с естественной реакцией, стеснением и давлением в штанах.

— На солдат она даже не смотрит. Сука! — последнее слово прозвучало на русском.

Рядовой Фарионович поправил карабин на плече, ночью все очень хорошо слышно, в том числе и характерные звуки в палатке полковника. Солдат уже пытался подкатить к строгой медичке с потрясающей фигурой. Какой там! Она даже не заметила намеков со стороны бывшего биржевого маклера. Не слишком удачливого, надо сказать. Иначе Миколай Фарионович никогда бы и не пошел в добровольцы. Семью надо кормить, а хорошие люди подсказали, что, если записаться в одну интересную организацию, будут постоянные выплаты плюсом к армейскому содержанию.

— Рихард, ты не устал? — Вайра забросила ножку на живот своего мужчины. На лбу, щеках и точеной упругой груди девушки проступили крупные капли пота, лицо раскраснелось, ноздри раздувались после безумной скачки.

— А ты?

— Ты хочешь меня? — тот самый вопрос с той самой интонацией от которого любой мужчина превращается в обезумевшего зверя.

Рихард провел ладонью по щеке Вайры.

— Перевернись на живот и подложи подушку.

Дама встрепенулась и прижалась еще сильнее к груди Рихарда. Сколько ей лет? Рихард никогда не задумывался и не спрашивал. Легко мог выяснить в кадрах, но не хотел. Это слишком просто и слишком старомодно. На вид Вайре не больше двадцати пяти. Наверное, так и есть. Молодая. Ослепительно красивая.

Запах юного тела, молодой чистой кожи будоражил, пробуждал древние инстинкты. Вайра сама настоящая, ничего манерного, ничего наносного мещанского, ни капли тупого фарисейства приличного общества, от этой девушки веяло желанием жить. Оно кричало, звучало в каждом жесте, каждом движении, читалось в каждом взгляде зеленых глаз. То самое чистое, естественное присущее откровенной искренней юности желание жить, дышать полной грудью, отдаваться желаниям и чувствам без остатка, каждой клеточкой.

Негромкий звук, как от жука. Доносящееся откуда-то сверху гудение. Вайра вздрогнула, ее ладошка вдруг нервно стиснула естество Рихарда. Самолет. Тяжелая многомоторная машина.

— Наш, — Рихард ответил на читавшийся в этом молчании вопрос.

— Один, — тихо прошептала девушка. — У меня подруга служит при аэродроме. Знаешь, она плачет после каждого вылета.

— Ты не рассказывала.

— Они каждый боевой стараются молчать, боятся спугнуть. Ты понимаешь. Понимаешь? — с тревогой в голосе.

— Ты знаешь сколько нас вернулось с Аляски.

— У них из авиакрыла осталась эскадрилья. В дивизии не лучше. И они все летают.

— За месяц?

— Меньше. Три дня назад к ним перелетела свежая часть. Лина говорила, раньше не замечала, а как взглянула на молодежь, испугалась. В крыле все постарели. Молодые здоровые парни, а лица как у стариков. И в глазах лед.

Рихард стиснул зубы. Он не хотел ничего говорить. Слова только мешают, они врут. Бользен мягко перевернулся с Вайрой на бок и впился поцелуем в ее горячие губы. Слова врут, тело нет.

22 Мая 1944. Кирилл.

После знаменитого массированного налета 18-го апреля, командование «восьмерки» еще дважды повторяло удары. Менялись маршруты, теперь трассы проходили на значительном удалении от европейских баз, варьировались направления и время подхода к целям. Тщетно. С каждым разом потери только росли, а доклады об уверенном поражении целей наоборот прибавляли пессимизма.

Результатом фактически к маю у генерала Дулиттла не осталось осмысленного числа готовых к вылету тяжелых машин. Большая часть наличной техники стояла в очереди на ремонт. Полевые мастерские и заводы работали круглосуточно, падавшие с ног от усталости механики латали бензобаки, крылья, меняли оборудование, а то и агрегаты целиком, но восстановление боеспособности двигалось слишком медленно.

На вернувшиеся на аэродромы, пережившие огненный шторм над целями, артиллерийские засады, уцелевшие после атак реактивных «Фениксов» и «Ласточек» многомоторные стратеги смотреть было страшно. Зачастую люди не понимали, как это вообще в воздухе держалось. С восполнением потерь тоже все обстояло плохо и очень плохо.

Несмотря на бравурные статьи в газетах, оптимистичные интервью «капитанов индустрии», официальную статистику, в реальности сердце промышленного гиганта захлебывалось воздухом из дырявых вен и сбоило. Нет, ресурсы целого материка, финансовая и промышленная мощь целого континента — звучит внушительно. Однако, после того как тевтонский топор разрубил артерии и пищевод вытягивавшие ресурсы из Южной Америки, все стало совсем не так красиво, как в дешевой жвачке для массовой публики.