Дьявол, дьявол! Ха–ха–ха! — смеялась тетка Дуня громче всех и шинель на плече поправляла.

Евдокия Николаевна, что уж вы при детях–то, укоряла смущенно Елена Аристарховна рассказчицу. Ничаво, отмахивалась тетка Дуня и опять за шинель, пущай знают.

Умнее вырастут. Да, взрослые нас ни в чем не стеснялись. Вот мы и выросли. Умнее ли, не знаю.

Я смотрел, смотрел на тетку Дуню, на ее шинель, да брякнул: А шинели только на полтети Дуни хватает. Надо еще одну шинель. Давно, с мирного времени так не смеялись в моршанском доме. Смеялась и тетя Дуня, нисколько на меня не обидевшись. А две шинели легли в анналы семейной историографии.

Спал я на печке с тетей Настей. Обниму ее за шею, уткнусь лицом в ее маленькую грудь и улетаю в дрему. А она шепчет мне что–то сказочное. А на печке, если пошарить рукой, можно найти кусочек вкусного ржаного сухаря. Сушили сухари из остатков домашнего хлеба — самопека.

Тетя Настя затевала хлеб. В квашне замешивала опару. Деревянная кадка притягивала запахом, тянуло отколупнуть пальцем кусочек. Когда это разрешалось, тесто мгновенно исчезало во рту. Чмок–чмок–чмок, проглотил. Вкусна-а…

Топилась печь. За заслонкой метался огонь. В квашне подходило тесто. Потом выгребались угли из печи, подметался под, и на деревянную лопатку тетушка Настя выкладывала кислый ржаной колобок, оправляла и оглаживала его мокрой ладонью, придавая форму каравая, и отправляла в печь. По дому гулял сладковатый ржаной дух. И вот готовый хлеб на лавке, накрыт тряпицей. Тетя Настя открывает форточку и выставляет доску с хлебом на рамы, на морозный воздух, остудить. А я жду самого главного действа: когда она снимет теплый хлеб, отрежет горбушку, намажет ее розовым рыночным маслом и протянет мне: кушай, Юрочка! О-ох! Где тот хлеб, где то масло!

Годы войны в тылу — годы студеные, лютые и смертные. Пережившим их это разжевывать не надо. А молодым что, они о Великой Отечественной и знать ничего не хотят, потому что их уже развернули спиной к истории; СМИ посеяли заданное, а задано было стереть «совок». Вот и взошли всходы, которые заглушили, как сорняки, и память, и патриотизм, стерли духовность. Где–то в глубинке еще сопротивляются учителя, но загляните в школьные программы по истории: от Великой Отечественной там остались крохи. И очень мало уже тех, у кого от песни «Вставай страна огромная…» пробегают мурашки. Это по наследству не передается и ценным наследством не считается — не дача и не «Мерседес». Духовная недвижимость не передается, она перетекает от души к душе, от поколения к поколению.

Студеные годы в малых городах, в деревне, блокадные дни Ленинграда. Разве они не могут вызвать миг сопереживания и у молодого читателя? Откройте книги Федора Абрамова, Тендрякова, дневник умершей от голода ленинградской девочки Тани Савичевой. От их строк возникают те самые мурашки, рождаются гнев и протест против всякой войны и любого насилия над человеком. Чтобы понять это, не обязательно самому грызть мерзлую картошку, нашаренную в соломенной подстилке в сарае. Вот в таком сарае жили студенты–практиканты Моршанского строительного техникума когда их вывезли на село — то ли на практику, то ли на полевые работы.

И когда кончились все харчи, которые матери навязали им в узелки, пришел голод, потому что о них забыли, а другие кормить не хотели — да и нечем было. Вот и шарили ребята по углам и опухали с голоду. Я узнал об этом от Валентина. Зима и мороз. Пятнадцатилетние мальчишки живут в сарае на соломе. Кипяточком прогреются у костра. Зароются в солому и дрыхнут. И опухают с голоду. Убежишь — дезертир.

Тюрьма. Ва–а–аль! — кричит дружок Виталий из кучи соломы. — Булочку с изюмом хочешь? Дулдуру–раллаа–рак! — отвечает Валька на придуманном ребятами тарабарском языке. Я никак не мог постичь его, но понимал, что это слово означает дурак. Да ладно, кричит Виталий, я картошку нашел, держи. Сырую мороженную картошку грызли и причмокивали. Да, да, кто причмокивал, а кого тошнило. Как они только выдержали срок, вернулись опухшие, грязные и вшивые.

Отмывали Валентина и отскребали всем домом да откармливали чем могли.

Хлеб тот волшебный тетка Настя не каждый день пекла, и масло в листе капустном водилось у нас не всегда. Голодуха всех доставала. Но был в Моршанске рынок, базар по–местному. Никто не говорил: я пошла на рынок, а всегда — я на базар. На базаре можно было купить или выменять все. Были б только деньги да товар. А тетки мои пускали на постой во двор крестьянские подводы с лошадьми. Выскочишь на крыльцо, глянешь — а во дворе сани и лошади стоят, сено жуют или овес из торбы. Пахнет снегом, сеном, сладким конским потом и мочой. Постоялый двор у теток. Малое предприятие. Подъедут сани с улицы, ворота настежь и загоняют вовнутрь, распрягают, привязывают к саням. Хруп–хруп — потаскивает савраска сенцо и жует. Или торбу с овсом к морде подвесят. Ну и мзда какая–то взималась, то мучкой, то маслицем, то молочком кислым или сенцом для Зорьки, картошечкой — у кого что найдется. Я помню эти масляные колобашки в капустных листах: сбитые в комок масляные шарики. А в санях и туши бараньи на продажу. Откуда что бралось.

Или я лукавлю, что–то недоговариваю, недодумываю. Или в любой ситуации действует закон: спрос определяет предложение?

Заходили и пешие из далеких деревень, какая–нибудь родня — седьмая вода на киселе. Тетки всегда их угощали, одаривали, совали что–нибудь в руки…

Как же тетки нас содержали? Слал ли нам отец деньги? Имели ли мы как эвакуированные продуктовые карточки? Наверное. По сообщениям радио, а потом из писем отца узнали, что правительство переехало в Куйбышев, а с ним — и Большой театр. Иван Павлович в Самаре! Это ж рядом. Ждали, что он приедет и заберет нас к себе.

В конце улицы Карла Маркса, метрах в ста от крутого левого берега Цны стояла каменной свечой красивая церковь. От наших ворот далеко, но видно ясно. И вот пронесся слух, что ее должны взорвать. То ли щебень понадобился для каких–то военных работ, то ли местные атеисты недовыполнили довоенный план разрушения гнездилищ опиума для народа, но в тот день все высыпали за ворота: церковь рушат, антихристы! Взрыва в памяти не осталось. Только зрительно помню, как церковь вздрогнула, словно привстала на цыпочки, качнулась, и осев, рухнула в облаке пыли. Только что была — и тут же вот теперь нет. Все. Накажи их, Господь! Бабки крестились.

Удивительный город Моршанск. Всю жизнь Валентин мне наказывал: запомни, Моршанск — пуп земли, а ось закопана у тети Дуни в сарае! Я заскочил к ним на пару дней по командировке в Тамбов в 1972 году, в самую засуху. Гы, сказал Семеныч, Руя приехал. И поманил меня пальцем к тому месту, где когда–то был Дунин сарай с Зорькой, а нынче осталась только крышка погреба. Он поднял крышку и пригласил заглянуть внутрь: Хляди! (по–моршански гласная «гэ» смягчается почти до «ха», такой говор узнаешь сразу, его очень точно передала актриса Ирина Муравьева в фильме «Карнавал» о судьбе девчонки–провинциалки). Я заглянул во мрак погреба.

Видишь? Я чистил погреб и откопал. Что? Как что, ее! Кого ее? Не кого, а что. Я ж тебе всю жизнь о ней твердил — ось! Какая ось? Пуп земли! А ось закопана у тетки Дуни в сарае. Валя! — закричала с крыльца постаревшая тетка Настя. — Отстань от Юрочки, дай ему отдохнуть с дороги!

Юрочка присмотрелся: черт, действительно, в яме, там, на дне, торчал, поблескивал кусок рельса. Во! — сказал брат. — Ось! И глаза его смеялись за очками оттого, что ось оказалась на месте. Какая на фиг ось! Это рельса, кусок балки от фундамента школы, в которой сейчас Валентин Семенович Желтов преподавал физику и математику и был завучем.

У нас на садовом участке под деревней Безобразово, что в Вороновском сельсовете, я вкопал столб для рукомойника. А мой шурин Александр Юдовский по прозвищу Шура Балаганов прибил к нему кусок вагонки и выжег лупой: Москва — 69 км, Париж — 2736 км, Моршанск (пуп земли) — 500 км. Только недавно она, истлев, треснула и свалилась с гвоздя.