Сладкое молочко — это суфле, заменитель молока, подслащенная сахарином жидкость кремового цвета, назначенная нам войной взамен натурального продукта.
* * *
Как–то отъезжали в очередной раз из дому на ночь. Солнце малиновым шаром, как торец болванки на прокатном стане, зависло над горизонтом. Я оглянулся на дом, на улицу, на завод. В высоких окнах корпусов живым огнем полыхал отраженный кровавый солнечный свет. «Пожар! Пожар! — закричал я. — Война горит!»
Сиротский переулок
Почти все отцы из восьми домов нашего переулка сразу были призваны в действующую армию. Только в нашем доме остались отец и братья Хлебниковы — дядя Ваня работал в аппарате ЦК ВКП(б), дядя Леша — партийный деятель метрополитена. А третий их брат из дома напротив, Генки Хлебникова отец, ушел воевать. Вслед за ним отправился и приятель отца, начальник станции Реутово (или Никольское?) Ивановский. Жену и троих пацанов оставил: Костю, ровесника моей сестры Лиды, и Леньку, моего одногодка. Третий его сын, Юрка, родился через полгода после начала войны. Из каждого дома ушли солдаты: Козлов, отец троих детей, Редовкин, Дубковский и другие. С войны никто не вернулся. Никто.
Детства дымные годы…
Взрывы в тысячи жал.
В мертвых окнах завода
Бил закатный пожар.
Ночью яркие стрелы
Между звезд вперехлест.
В парусиновках белых
Наблюдательный пост.
Обрывается нитка
Недосказанных слов.
Навсегда за калитку
Десять бритых голов.
Кинул за спину «тулку»
Твой отец у ворот.
Через год в переулке
Будет много сирот.
На растопку заборы -
Первый сорт, не дрова.
И одни разговоры:
— Ох, Москва, как Москва?
— Разве ж силу удержишь?
— Ох, Господь, помоги!
Восемь бомбоубежищ,
Словно восемь могил.
Боевые патроны -
Вот игрушки твои.
Память, надо ли трогать
Эти давние дни?
Столько лет уж, братишка,
Переплавлена сталь.
И по старым домишкам
Пролегла магистраль.
Ты не так уж и молод,
Только жизнь — впереди.
И хранишь ты осколок
Из отцовской груди.
Ты сжимаешь без риска
Грани прошлых смертей.
Он встает обелиском
На ладони твоей.
«Обелиск на ладони» — моя скромная книжечка стихов и поэм о войне, о военном детстве; обелиск на ладони для меня не метафора, а факт биографии: мне давал колючий кривой кусочек металла от фашистской мины заходивший в наш дом солдат.
Их много у нас перебывало. Эшелоны–то, вот они, рядом, на железке. Солдат этот хранил извлеченный из его тела стальной кусочек смерти в тряпице, говорил, что вернется с войны домой — сыну подарит. Я потрогал осколок пальцем, почувствовал тонкий злой укол; страшно мне не стало: не понимал еще ничего. Но запомнилось.
Баллада об эскимо
Мощенная булыжником Пролетарская улица, место нашего обитания, текла из Перова мимо «керосинового» пруда, что перед кусковским химзаводом, делила завод на две территории и далее бежала вдоль Горьковской железной дороги до платформы «Новогиреево», где и благополучно заканчивалась возле пристанционных палаток. Наш переулок образовывался двумя рядами домов - N 203 (наш дом) и N 205 (Ивановские и другие жильцы–соседи), и стоявшими за ними в затылок строениями с индексами «а», «б» и «в», и через дом N 201 соседствовал с заводским забором. Между мостовой и железнодорожной насыпью протекала вонючая сточная канава — в нее сливались отходы химического производства. За домами и заводскими огородами — «поляной» — тоже была канава, больше напоминавшая ручей — с лягушками и мелкой рыбешкой, мы даже пытались иногда в ней купаться, на местах поглубже. Из заводских цехов перепадало и ручью разной отравы, но он сопротивлялся, жил. А из нашей канавы порой так несло нашатырем, что пьяненький прохожий, нанюхавшись, трезвел на ходу.
Когда началась всеобщая московская паника и казалось, немцы вот–вот войдут на окраины столицы, коснулась она и рабочих пригородов. Немец идет! И с перепугу на заводе слили в эту канаву спирт. Народ черпал хмельное пойло ведрами и тащил по домам. Кому что… Спирт — народная валюта.
Отец все–таки решил нас отправить в Моршанск, к Насте с Дуней. Не глубокий тыл, конечно, но ему стало легче: не надо никуда нас возить и прятать, недосыпать, мучиться, переживать.
Немцы так и не сбросили ни одной бомбы — ни на завод, ни на линию. Только одна угодила в «керосиновый» пруд.
Отъезжали в телячьих вагонах. Дорога не запечатлелась, не врезалась в память, но ярко вспоминается, как отец, когда тронулся поезд, вдруг догнал вагон и сунул нам всем по эскимо в золотой обертке из фольги. С тех пор это мое любимое мороженое. Но такого, увы, теперь не выпускают. И рецепт, наверное, не соответствует нынешним стандартам сладкого продукта. Я так и приехал в Моршанск, зажав в руке обсосанную до пресноты палочку, пока ее у меня не отняли, разжав пальцы. Зачем тебе она, ее есть нельзя, брось, она же грязная, живот заболит…
А я горько плакал, лишенный памяти о доме, лишенный последней черточки, палочки–дефиса, связывающего меня с прошлым, с отцом…
Эскимо это долгие годы будоражило мои память и фантазию, пока я однажды не написал балладу.
Не только из столицы и не одним эшелоном разъезжались по стране эвакуированные, и не одним нам на прощанье приносили мороженое. А сколько эшелонов не прибыло к пункту назначения и было разбомблено в пути, кто подсчитал?
Черный дым над вокзалом плыл.
Эшелон отправлялся в тыл.
И шинель на отце колом,
а глядит отец соколом.
Говорит он жене:
— Глаш!
Улыбнись хоть разок, уважь!
Ребятишек беречь прошу,
а я с фронта вам напишу.
Прижимал он ее к сукну
и шептал ей:
— Не плачь, ну–ну!
А как вздрогнул состав и пополз,
Задохнулась она от слез.
И поплыл, и поплыл перрон,
а отец вдруг догнал вагон, как прощальное детям письмо, протянул он им эскимо — золотистых пять эстафет, мирной жизни последний привет.
Багровел и чернел небосклон.
Тихо шел на восток эшелон.
И на запад, к дождям из свинца
эшелон увозил их отца.
Словно коршун из мрачных туч,
будто жадный и хищный луч, на вагоны в пике — бомбовоз, а под крыльями — смерти гроздь.
Ждал на письма ответы солдат.
Не дождался — вернулись назад.
А в одной из кровавых атак,
когда пьяно накатывал враг, «В бой за Родину! — крикнул. — За Ста!..»
И застыли его уста.
И упал. И легко, как игла,
пуля письма у сердца прожгла.
И торчала шинелька колом
над пробитым свинцом соколом…
Из далекого далека
все доносятся крики гудка.
И, зажатая в кулачке,
тлеет палочка на песке…
Мне посылку шлет память опять,
а в посылке — щепочек пять, пять обугленных эстафет…
Нет! Нет! Нет!
