Как жулики налетели, так и уехали. Слава тебе, Господи! Отец перекрестился на Иверскую. Когда миновала опасность, начали вспоминать и заново переживать моменты: А Ефим Абрамович с топором! Ха–ха–ха! Поднялся во всем доме истерический смех. Коллективная ржачка. От этого проснулся под столом Женька Бекасов, гостивший у нас. Он уже работал в Моршанске помощником машиниста на паровозе и вот доехал до Москвы родню повидать, столицу поглядеть. Из–за тесноты ему постелили под столом, откуда он вылез в тельняшке, заспанный и взъерошенный со сна: в чем дело? Что случилось? Жулики ломились, да все в погреб попадали, ха–ха–ха!

Че ж меня не буданули? Я бы их всех… И он согнул руки и надул мышцы. А молодой, худенький еще. Мы вспомнили Володьку, его артикулы с кочергой и заорали: на Сталингра–а–ад! И повалились со смеху на постели.

А наряд милицейский так и не прибыл. До сих пор едет. Сообщаю это без злорадства, но с горечью.

Дома не сиделось. В школе хорошо: тепло, светло, весело, интересно. Продленок не было. Учились в две смены. Но как–то находили место после уроков выпускать стенгазету, репетировать сценки к праздничным утренникам, разучивать песни. В школе и на улице проходили мы свои университеты. Домой прибегали только поесть.

Сделать уроки да переночевать. Где собраться? Ни комнат, ни клубов. В зимние вечера, наигравшись в казаков–разбойников с закапыванием в снег, прыганьем с сараев, мы иногда набивались в узкую, как пенал, комнатушку Ивановских и с азартом играли в лото. Для него копились игровые денежки — медяки. После игры, подсчитав выигрыш–проигрыш, забавлялись тем, что кидали монетки в кроватные ножки и слушали, как они звякали при ударе о крепежные стяжные прутки. «Пятак падал, звеня и подпрыгивая». А Юрка или Ленька Ивановские подначивали: ну брось еще, ну брось еще монетку, слабо? Мы понимали и бросали. И однажды они сняли постель, перевернули кровать, вытрясли из ножек горку монет и купили на эти деньги хлеба.

Играли в шахматы; я долго упрашивал отца купить их нам, и однажды, во время затяжной моей болезни, он сжалился и привез из Москвы подарок, новенькую шахматную доску с крючочками, сладко пахнущую лаком. А внутри — заветные фигуры.

Играть научились всем переулком и устраивали турниры.

Напала на нас футбольная эпидемия. Самодельная настольная игра, где поле — расчерченная фанера, окантованная штапиками, ворота с клочком марли вместо сетки, игроки — пуговицы от мужского пальто, причем чем тоньше пуговица, тем точнее удар «футболиста», выше его класс; вратарь — фигуристая толстая пуговица от пальто женского, чтобы с выемкой внутри — накрывать мяч — крохотную пуговицу от рубашки. А тренер — среднего размера тонкая пуговица с гладким ребром. Вы не знаете, сколько нужно проявить умения и соблюсти тонкостей, чтобы подобрать «команду»

из пуговиц, точно нанести удар по воротам, взять мяч вратарем! Пуговицы носили имена великих футболистов. Непосвященный взрослый ничего не мог понять, если слышал с крыльца «разборки» играющих: отдай моего Башашкина! Давай меняться: я тебе — Гринина, ты мне — Никанорова. Лет через тридцать я увидел подобную игру фабричного производства в «Детском мире» и подивился: наверное, авторизготовитель, как и я, тосковал по детству.

А сколько споров возникало во время игр, хитрили и жульничали, обманывали и завирали. Я этого не любил, отжуливать было противно и видеть, как отжуливают — неприятно. Бывало, что бросал игру и отказывался продолжать из–за вранья. С души воротило от неправды спорщика.

Главным спорщиком и вруном у нас был Юрка Ивановский по прозвищу Ляма. Одно время все увлекались игрой в лямку, по-Моршански — в жесточку, или чеканку. За неимением кусочка меха вырезали кружки из нескольких слоев тряпок, прорезали почти до центра их ножницами на полоски, чтобы лохматились, в середину клали несколько пятаков или свинцовый кружок, затягивали шпагатом, и вот вам — готовая лямка: набивай по очереди щечкой ноги, кто больше, до тысячи или до пятисот. А кто последний, того мают: он накидывает вам на ногу лямку, а вы отбиваете ее подальше, чтобы не дать ему ее поймать. А как игра начинается заново, проигравший уже набивает первым.

Юрка любил эту, нынче вновь популярную игру и приставал с просьбой сыграть в лямку, за что его и прозвали Лямой. Так вот, он врал классически. Верхняя губа у него была толстая, красная, как насосанная. И всегда влажная. Когда он врал, у него сводило верхнюю губу, и она дергалась при вранье. И я сделал вывод, что такое происходит со всеми врунами, будь то слесарь или профессор, тележурналист, адвокат или президент. А некоторые от вранья носом шмыгать начинают, совсем как Ляма в детстве. Я вижу, когда врут с экрана, и не верю им. Их лица смущаются судорогой остаточной совестливости, что ли, или страха перед враньем, вернее, перед ответственностью за него. Так с детства возникают ориентиры на всю жизнь, с помощью которых мы потом преодолеваем болота и чащи жизни.

Улица и переулок, палисадники и двор в заводских домах, поляна — вот наши детские площадки, полигоны, где мы росли и набирались жизненного опыта. Здесь мы играли в отмерного, на деньги — в расшибалку и пристеночку, в чижика и попа гонялу, штандер и двенадцать палочек, городки, салочки, колдунчики, пряталки.

Вот сколько насчитал простых игр, которые развивали силу и ловкость, глазомер и меткость, мускулы и соображаловку. Конечно, футбол, хоккей и волейбол, хотя не было ни площадок, ни сеток. Набегаешься, накричишься, наиграешься и спишь сладко.

Это вам не болванчиков гонять по экрану компьютера.

Делясь на футбольные команды, мы «сговаривались»: разбивались на пары, придумывали себе прозвища–пароли посмешней и позаковыристей, похулиганистей, подходили к «маткам» — капитанам, составляющим команды, и спрашивали: кого выбираешь, хрен или ж…? Иногда называли такие, что неловко и написать, не для читательского культурного ока.

Мне всегда хотелось попасть в команду Тольки Козлова по прозвищу Гам. А образовалось оно из стихотворения Тютчева, единственного выученного им в школе, которое он любил цитировать и дома, и на улице: «И гам лесной, и шум нагорный — все вторит весело громам!» Так он и остался для нас на всю жизнь Гамом.

Я привязался к Гаму, хотя он был старше меня на год и сильнее, взрослее; мне всегда хотелось быть около него: я с Гамом! Футболист азартный, он носился по полю, покрикивал на нас, раздавал подзатыльники и тычки за плохой пас, неточную игру, обижался, ругался, заикаясь. А если вдруг проигрывали, он переживал так бурно, что плакал и награждал нас оплеухами. Но все равно к нему тянуло, какая–то магическая сила крепкого духа, доброты и надежности исходила от него, что в следующий раз я без колебаний, нарушая свой принцип, шел на обман: заранее шептал свой пароль, чтобы оказаться в его команде. И хотя футболист я был неважнецкий, он не отказывался от меня и орал в атаке: Юрец, пас! Юрец, бей по воротам, по воротам, за…ц! И попробуй я промажь. Но мяч я катал скверно; может быть, ему и не хотелось выбирать меня, может быть, мы из–за меня проигрывали, но он был верен нашей детской дружбе и тяге друг к другу.

Мне нравилось бывать у них дома, смотреть, как Толькина мать тетя Нюра Козлова, работавшая в охране химзавода, трудится за ножной швейной машинкой, сострачивая трусы, байковые куртки и штаны на резинке, в том числе и для нас с Женькой. Она обшивала всю округу на один фасон, добывая свой хлеб насущный. Кроме сына у нее росли две дочери: Вера, Зоина ровесница, и востроносенькая Галя, Лидина подружка, по прозвищу Галёна Козлиха. Дед Семен их — высокий, кривоногий, седой и коротко стриженный, работал в Москве на кондитерской фабрике, иногда привозил в алюминиевом бидончике что–то вязкое и вкусное, шоколадное на донышке, ореховый жмых, угощаясь которым, мы накалывались языками на острые кусочки абрикосовых косточек. Обычный зелено–серый подсолнечный жмых нам порой тоже перепадал;