Собьют! — сказал кто–то радостно. Сбили.

Наезжала к нам из Моршанска восемнадцатилетняя Маруська Бекасова, маминого дяди Грини дочь. Нянчилась со мной, помогала маме по дому. Задумала она шофером стать, тянуло ее к технике. И добилась–таки своего. Обучилась, экзамен сдала, стала водителем трехтонки на химзаводе. А как война–то напала, бомбоубежища не признавала, называла их могилой. И в доме во время налетов не оставалась — вдруг потолок рухнет? Стелила она свой тюфячок под кустом сирени и дрыхла там напропалую, и ничего ее не брало — ни гудки паровозов, ни вой сирены, ни тявканье зениток, ни дрожь земная от далеких ударов бомб. Выспится и утром — снова за баранку. И остался этот невымышленный факт легендой в семейной истории и позднее стал балладой в моих стихах.

В первые же дни войны отец, как и все в ГАБТовском хоре, подал заявление — добровольцем на фронт. Ты, Иван, сиди пока, у тебя детей куча, ответили ему.

Сколько народу из театра ушло воевать, сведений не имею. Технические работники, наверное. Певцам всем дали бронь. Спектакли в Большом шли регулярно. И отец, как и прежде, с утра ездил на электричке на репетиции (до Курского вокзала, а там на метро — до «Площади революции»). К обеду — домой, а вечером, когда шла опера, — на спектакль, по окончании его возвращался в Новогиреево или оставался на дежурство в театре. Если он приезжал ночевать — стерег вместе со всеми дом от зажигалок. Или увозил нас подальше от бомбежек.

Уезжали в Купавну. Рано утром — назад, с детьми, с узлами. Однажды, выходя в Новогирееве, в вагонной толпе забыли меня, чуть было не потеряли. Поезд тронулся.

А где Юра? Отец дико закричал и свистнул так громко, по–паровозьи, что машинист услышал и электричка остановилась. А может, кто стоп–кран дернул. Меня из вагона по головам передавали к выходу.

Ездили мы прятаться от авианалетов и в Москву, в метро на станцию «Курская». Это наша родная станция и линия. По ней после войны мы добирались до Большого на генеральные репетиции «для пап и мам», фактически — на премьеры новых постановок: поезд тронется, и отсчитываешь сто фонариков под землей. И вот она, станция с бронзовыми скульптурами — «Площадь революции», приехали. А в войну метро сохраняло нам жизнь. Подземка — сильнейшее детское впечатление. Наверное, даже не впечатление, а потрясение. Сужу об этом по косвенным признакам — по снам, которые сопровождают меня с детства по жизни. В этих снах, всегда неблагополучные ощущения страха и непреодолимости ситуаций, образующихся в метро:

то я не могу встать на эскалатор из–за крутизны штольни и проваливаюсь в нее, то не могу попасть на эскалатор из–за какой–нибудь преграды: или это непреодолимый барьер, или доска, под которую надо подлезть — и никак не получается, то переходы тупиковые, с глухой стеной, без выхода, то вагоны без стен, открытые платформы, то еще ка–кая–нибудь чертовщина — проснешься, втянешь воздух в испуге — слава тебе Господи, только сон, а не кошмар жизни.

Я, наверное, крепко испугался глубины и крутизны эскалатора при первом знакомстве с метро, возможно, и завалился на ступеньках, пытаясь, как многие дети, занять горизонтальное положение относительно перил, а не ступенек (это я наблюдал не раз), и увидел я, очевидно, глубину эскалаторной штольни в каком–то таком дурном и невероятном ракурсе, что мысленно полетел туда камнем и дух захватило, и страх от потери опоры въелся под корку навсегда. И вот являются в снах фантастические картины, в которых я падаю в бездну и перила выскальзывают из рук…

Рельсы в метро застилались деревянными щитами — на платформе и в зале места всем не хватало. Мы спускались на эти щиты по деревянным приставным лесенкам и устраивались табором. Детям стелили постельки и укладывали нас баиньки. Но какие там баиньки, когда столько всего вокруг да еще пугающая и манящая черная дыра тоннеля. И запах метро, запах, который никогда ни с чем не спутаешь.