Из земляники мама приготовила варенье, а один стакан ягод Елена Михайловна попросила оставить и научила делать мусс. Вот и сидел на крыльце и взбивал ложкой ягоды с яичным белком и сахаром, глядя, как красная земляника превращается в розово–голубой мусс. Через годы таким муссом угощал жену и тещу.

Юрка, поедем в Храпуново за грибами, на ночь, на паровике? Тут пришлось биться дома за право на ночную поездку. Сколько наставлений и предупреждений об осторожности, батюшки! Да, да, мам, мы аккуратно, только разреши. С нами Костя Ивановский едет! Пошла мама инструктировать Костю.

Гремя на ходу ведрами, вся переулочная команда топает по шпалам на станцию Кусково — в Новогирееве паровики не останавливаются. На Сукином сыне поедем, говорит Гам. Зеленый паровоз марки Су с огромными красными колесами подкатил состав к платформе, пухая паром. Сормовский усиленный, сукин сын, расшифровал Толька на бегу к вагону. Здесь проводники, без билетов не посадят, пришлось покупать заранее.

Сели — поехали в ночь. Вот и Храпуново. Идем колхозным полем. Что здесь растет?

Картошка! Выдергиваем кусты, обираем наощупь клубни, они глухо бьют в дно ведра.

Знаем, уже знаем, что за колхозное добро — тюрьма, но воруем.

Вот и лес. Черный, страшный. Куда идти, далеко ли — никто не ведает. Ломились, ломились — вода! Ага, болото. Вода нам нужна.

Набираем сушняк, разводим огонь, тащим воду — коричневая; ничего, прокипятим.

Все жмутся к костру, отходить далеко боязно, но надо — дровишки требуются.

Котька и Лялькос с топориком, вырубают колы для подвески ведра, перекладину.

Технология закладки та же: выгружаем на телогрейку все, что прихватили из дому, сортируем, чистим картошку. Лишнюю в костер, печеной на второе побалуемся. Новое:

банка сырка соевого в томате — хороша заправочка, и знакомый соус.

Сидят ребятки у костра, греются, рожицы малиновым светом огня облиты. Хорошо!

Светает. Тени в лесу отступают, выявляются стволы деревьев. Еще полчасика, и можно идти по грибы. Как раз супчику поедим. А он готов? — попробуй. Готов!

Глотаем слюнки.

Вдруг Лялькос хватает ведро и мчится с ним в чащу. Все толпой за ним; р–р–раз ему подножку, и он падает, нелепо пытаясь и суп спасти, и не ошпариться.

Полведра в луже. Ты куда побежал, зараза?! Я хотел в болоте остудить! — ноет Лялькос. Эх ты! Но поели все, что осталось, из костра горелой картошкой рожи попачкали, костер залили и пошли…

Встало солнце, загомонили птахи. Тепло. Вышли на просеку. Дед с бабкой на возу едут. На телеге две огромные корзины с лисичками. Ой, где собирали? Тама! — махнул дед рукой неопределенно. Где тама, кто его знает.

Набрели на малинник, накинулись на ягоды. В зарослях проходы, ветви малины сверху сомкнуты. Расползлись по этим тоннелям кто куда, аукаемся, ведра за собой подтаскиваем. Ух ты! — наткнулся на корзину, полную грибов. Кто–то потерял, малина увела. Чья! Эй, чья корзина? Ничья — будет моя. Ползу, ем малину, подтаскиваю ведро и корзину. Женька, ты где, ау! Лопал малину, лопал, оглянулся — нет корзины. Туда сюда на четвереньках по тоннелю — нет: как бы свое ведро не потерять. Эх, корзиночка ничья, вот досада! Малина увела.

Рассказал об этом случае Большому. Он помотал головой, подумал, помолчал. А потом изрек: от чужого ведра не будет добра. Вот так.

После Зои Кутинцевой мы прилепились к Большому. Я его раньше не знал. Стало быть, посадили его очень давно. Он вернулся из тюрьмы тихий, туберкулезный. Ходил наклоняясь вперед и переваливаясь с ноги на ногу, а головой как будто пытался держать прямую линию движения: так вдоль этой невидимой оси и ходил, покачиваясь, большой, сутулый, с рыхлыми ладонями и пухлыми пальцами, с землистым лицом. Как будто он дезертир, в подполе жил, подумал я. Он собрал нас, только мальчишек, вокруг себя, привлек тюремным фольклором: читал нам по памяти бестселлеры начала ХХ века о приключениях шайки Рокомболя. Балы, театры, автомобили, рестораны, свечи и «дамы в соболях, лакеи носят вина там, а воры носят фрак…» — картинки так и мелькали перед глазами. Жил он вместе с матерью в Минькином доме на первом этаже, потому кучковались мы всякий раз на крыльце или в подъезде на лестнице и, сидя на деревянных ступеньках, распускали свое воображение, представляя захватывающие эпизоды разбойной жизни. Пел он и песни: «А над отцовской могилой плакал молоденький вор…»

Большой следил за нашим поведением, запрещал выражаться, драться и озорничать.

Зачем он это делал? Может, готовил из нас смену или, раскаявшись, искал в детях душевную утеху?

Открыл он нам и страсть карточной игры, по копеечке выигрывая наши утильные денежки. Я однажды собрался с Зоей Дворниковой (а Руя у нас влюбился!) и ее подружкой на графский пруд покататься на лодке, раздобыл денег, но в ожидании свидания заигрался на лужайке за Минькиным домом, продулся в пух и прах в очко, проглядел девчонок и потом, чуть ли не плача, носился по парку в поисках дамы сердца, роняя на бегу слезы отчаяния и обиды на самого себя. Ах, мальчик, бедненький ухажерчик, как же тебя бросили несчастненького, одного, не поманили ручкой, прошли мимо. А не режься в карты, так тебе и надо. С той поры карточную страстишку как рукой сняло. Не играю на деньги ни в карты, ни во что другое, ни в азартные игры с государством.

Но это уже не из детства, а из начинавшейся юности, где сирень, стихи, любовь и слезы… А детство кончалось.