Пошли разговоры о житье–бытье, о том, как обретались в Куйбышеве, как сюда добирались, как соседи наши страдают. Все вдовы, говорила мама, я вот одна с живым мужем, иду по улице — глаза отвожу, что такая счастливая да везучая, слава Богу. И все голодают. Вот Лена Ивановская, да ты ее помнишь, маленькая такая, как Настя, до войны вместе в Гай ходили, — с тремя мальчишками мается, мал–мала меньше, уборщицей на заводе…

Тетка Маня встала, взяла большую эмалированную миску и отправилась в сарай.

Надрала там из туш нутряного жиру и почек полную посудину, с верхом, пошла в дом напротив к Ивановским, отнесла все тете Лене. Та только что ей руки не целовала, так, по крайней мере, отрапортовала Цыганка, хвастаясь поступком. Картошки, говорит, нажарю, накормлю ребят досыта. Ох, вздохнула мама, всем сала не надерешь. Я им говорю, только холодной водой не запивайте, а то заворот кишок будет. Чаем горячим. Где его взять–то… Ну тогда кипяточком, обязательно. И потом всякий раз до прекращения своих челночных рейсов по приезду из Моршанска она повторяла это благотворительное действо. Жалостливая была Маруся, да и стыдилась, видно, своего бизнеса в такое–то время…Деталь памяти. Детали с годами становятся основами нравственности.

И пошло–поехало. Баранину реализовывали на рынке. Деньги на нее ссудила, конечно, Дуня. И в Моршанске она ждала не выручку, а «товар». Надо товар доставать, твердила тетка Маня, Иван Палыч, поискал бы в магазинах нигрозину. Иван Палыч от таких просьб мрачнел, становился злым, закуривал «Беломор», держа папиросу как цигарку, между большим и указательным пальцем, и рука его подрагивала. Но все–таки он начинал хождения по московским магазинам, скупая понемногу — по пять–десять пакетиков черного красителя, чтобы не заподозрили, «себе на ремонт кожаного пальто». Товар накапливался.

Откуда–то возник новый знакомый Валентин Петрович, химзаводской работник. агент, шепотом, с ударением на первом слоге говорила тетка Маня и делала при этом «секретные» глаза. В комнате повисала тревога. Я ощущал холодок опаски, глядя на Агента.

Откуда–то (с химзавода, конечно) притащили бутыль с красноватой жидкостью. Ее называли «дупель–купель» и пили, похохатывая при этом и закусывая хамсой. Это был подкрашенный технический спирт. Бутыль стояла под столом.

Если искать для кино образ агента, то лучше Валентина Петровича не найти. Рыжий, лицо в оспинах, голос сиплый, пропитой, на ногах сапоги. Одет в гимнастерку и диагоналевые галифе. Он был веселый и добрый. Сидел на стуле, играл с кошкой, угощал нас конфетами; кошка забиралась к нему на растопыренные в натяжку галифе и мурлыкала. Обсуждался план добычи хромпика и «барабана» с каустиком. Как выяснилось, барабан — это бочка с товаром. Ее перебросили через заводской забор втихаря от охраны, притащили к нам в сарай. Там и кололи каустик, как сахар, заворачивали куски в тряпки и распихивали по чемоданам. Все операции обмывались «дупель–купелем». Только через тридцать лет я увидел в магазине немецкую охотничью водку «Доппель–кюммель» красноватого цвета и понял, откуда приклеилось это название чертову питью в бутыли. Змий был не зеленый, а краплачный.

Наконец, Цыганку проводили в Москву, посадили в поезд. Поехал товар в Моршанск.

Да здравствует кожевенное производство и мыловарение!

Слава Богу! — сказал отец, перекрестился на икону и вытащил из–под стола бутыль с остатками «дупеля–купеля». Наутро с дурной головой и перегаром, зажевывая его припасенной для таких случаев сушеной мандариновой корочкой, матерясь и постанывая: ведь унюхают — уволят, поехал в театр на репетицию. В доме наступило затишье. Надолго ли?

Я частенько простаивал возле двери закрытой шестиметровой комнаты и никак не мог уразуметь, почему ее не отдали нам? Мы бы там с Женей спали! А под ночлег нам отводили старый сундучок в ногах родительской кровати: его втиснули между перегородкой и спинкой (комнату разделяла легкая перегородка с проемом без двери).

У, говорили нам, у вас целых две комнаты, шикарно живете! Ага, всего шестнадцать метров на шесть человек. А вот Пузаковы возле поликлиники в двухэтажном бараке, у них на двенадцати метрах восемь человек ковырдаются, и ничего. Вот там настоящая теснота, а у вас тут просторно…

Руя, отойди от двери и ничего там не трогай, она опечатана, арестуют! Ох, слово страшное. Про аресты говорили вполголоса.

Мама тоже пыталась заниматься «делом». Отец покупал в театральном буфете калорийные булочки с изюмом или кремом, вложенным в надрезанную с боку булку, — вкуснотища! С той поры для меня это лакомство стало единицей измерения наслаждения от еды. Нам — по одной, остальное в сумку и на станцию; там попадались охотники до выпечки, какой в булочной не купишь.

Валит народ из электрички, а тут с рук можно отовариться за наличные, не по карточкам, и кружечку пивка с прицепом пропустить в пивнушке. Иван Павлович, с работы едучи, сюда захаживал все чаще. И мама его встретит у платформы, и весь навар от торговли булочками остается в пивнушке.

Сестрам порой удавалось сделать перехват и привести отца домой. Когда подрос я, эта работа перешла ко мне по наследству.

Где–то здесь, наверное, на пристанционных тропках «стакнулись» Клаша и Маруська Кутинцева по прозвищу Кутиниха. А может быть, Цыганка наша нашла себе подругу по несчастью: в толчее Новогиреевского рынка встретились две солдатские вдовы, пробавлявшие общим делом — торговлишкой, попечалились, рюмочкой согрелись, за сугревом и выяснили, что живут рядом, да и челночное дело обоим знакомо. Ой, как знакомо, особенно Кутинихе. Судьба ее типична и не оригинальна для тылового лихолетья. И печальна.

Михаил Кутинцев ушел воевать с первой волной мобилизации. Жену оставил с двумя детишками: Зоей и младшим Минькой. До войны Мария не работала, профессией никакой не владела, жила с мужем, детей рожала, дом содержала да мужа обихаживала — чего ж еще–то? Михаил — в эшелон, Мария — в голос: как жить дальше.

А тут кутерьма началась эвакуационная, кому Кутинцева нужна — не спец. А потом все кинулись в бега — немец идет! Москву сдадут! А Мария одна в панике сидела с детьми и подъедала остатки запасов.

Жили Кутинцевы рядом с нами: дойдешь по переулку до конца, попадешь на «поляну»

— там огороды заводчан, повернешь налево, минуешь участок Редовкиных и выйдешь из–за сараев к двум заводским домам, поставленным лицом один к другому. Слева — бревенчатый двухэтажный одноподъездный, справа — двухподъездный оштукатуренный.

За ним мост через канаву для транспорта, перед мостом слева одноэтажный барак.

Между домами — двор с бельевыми веревками и дощатым столом, за которым вечерами и по выходным играли в домино старички и инвалиды, в картишки перекидывались.

Кутинцевы занимали левое крыло на первом этаже деревянного дома. У них была застекленная терраса с выходом к сараям. Вот здесь Маруся Кутинцева осенью сорок первого решала сложную задачу на выживание. Быть или не быть? — сей гамлетовский вопрос вставал перед множеством семей, и способов его решить было не много, ежели профессии никакой: все, что можно обменять на еду, — в узел, узел за спину и поехали подальше, по селам выменивать на картошку, хлеб да сало. Хотя о слове «бартер» в то время никто понятия не имел.

Наказала соседке Клавке приглядеть за детьми, с бартерным узлом втиснулась в какой–то поезд и поехала на восток. Я быстро, думала Маруся, туда и обратно, дня за три обернусь. А куда «туда», сама не ведала. В пути с такими же товарками, как и она, познакомилась, послушала, послушала да и пристала к новым подружкам, уже испытавшим себя в обменных делах. За компанию горе мыкать легче. Где–то вышли из поезда, куда–то шли, стучались в избы, предлагали мену. Все платья довоенные крепдешиновые променяла; в общем, набрала мешок харчей. Харчи, не тряпки, тяжеловат мешок.