На одной из улиц, выходящих к реке, сохранился старый дом с мемориальной доской, на которой указано, что здесь размещался в то лихое время штаб Аркадия Гайдара…

Мог бы я, конечно, набрать в архиве местного музея материалов на целый роман о той эпохе, но это был бы уже другой жанр, и только в нетленном архиве души я могу отыскать клочочки памяти о жизни родителей до моего рождения. Я пишу только о том, что слышал в детстве от старших и помню сам — не по книгам и архивам, а по жизни. О многом я теперь не узнаю, ушли почти все: и отец, и мать, и тетки, Настины сыновья Валентин и Владимир, брат Евгений, единственный в нашей семье доктор и уроженец города Моршанска, и Лида, сестра родная; она и Валя мне многое уточнили из того, что память удерживала нечетко. Брат Александр родился в 1950‑м, ему нечего мне рассказать о войне, старшая сестра Зоя о ней вспоминать не любит и не хочет…

Не к месту, может быть, я об этом заговорил, но есть на мне вина за то, что раньше не спохватился, не записал, не перепроверил — молод был, все казалось — успею, все на потом откладывал… Но вот это " потом» наступило. Огляделся, а рядом уже и нет никого почти. Только некоторые из десяти детей деда моего троюродного по маминой линии, дядьки ее Грини Бекасова, живы — дядья и тетка мои, милые и добрейшие родственники. Но жизнь моя с их жизнями пересекалась так редко…

Да и пересечется ли еще когда. Урок это мне, урок запоздалый. Так пусть он хоть кому–то будет к сроку. Только о Марусе Бекасовой расскажу попозже; она достойна быть персонажем моего повествовательного полотна, которое я начал ткать с таким напряжением.

Из всех Голубевых Маруся была, наверное, самой красивой. Да что я написал, самой–самой была, конечно, мама моя, но ее красота была мягкая, пастельная. А тетку Марусю природа наделила красотой резкой, контрастной, вызывающей. Да, Маруська — самая красивая. И самая добрая. И самая несчастная. Вышла замуж за сапожника Филиппа Филатова. В памяти нашей он выступает уже как Филипп Иванович. Любил он тетю Маню, ревновал и поколачивал, а честнее сказать — бил нещадно, когда выпивал. А выпивал регулярно. Уходила она от него. Тогда падал он перед ней на колени, вымаливал прощение. Прощала. Дак он сызнова. Ушла совсем, развелись. Пришел к жене бывший муж Филипп Иванович, рухнул, как бывало, на колени; слово дал:

прости, Матрена, пить брошу. Бросил. Сошлись опять, жить стали хорошо. Уехали в Ворошиловград (Луганск), работал там Филипп Иванович в сапожной артели.

Зарабатывал неплохо. Но жизнь продолжалась по–старому: сходятся — расходятся. А был Филипп Иванович мужик талантливый, работящий, веселый, и изобретательный.

Даже в питье. Вот один пример. Дал слово — не пьет. Зима. Печь топят опилками привозными. Луганск — не Моршанск, лесов дровяных нету. Сходит Филя в сарай, принесет ведро опилок, сыпанет в печь. Как прогорит, он опять за ведро и в сарай.

Смотрит Маруся: что такое? Муж после каждого захода в сарай веселей да розовей, да разговорчивей становится. Вот и на песню потянуло. Вот уж и за папиросой полез, слова как–то странно выговаривает. Неужто опять? Где ж достал? В доме — ни грамма, все вылила, выкинула. Ах ты, Господи, Твоя воля! Где пил? Матрена, все в ажуре! Не стучи подметками! Побежала Маруся–Матрена в сарай, руками в опилках пошарила — а в них полно четвертинок понатыкано. Целый склад зелья!

Как война ударила, Филипп Иванович протрезвел — и в военкомат. Но до этого еще прожить–то надо было.

Живут сестры Клаша, Маруся и Дуня вместе. Настя — с мужем Семеном Ивановичем.

Маме семнадцатый год пошел, невестится. Мишка Благодарский, красавец и гармонист местный, в Клашу влюблен. И она на него с любопытством поглядывает. А жизнь советская и на селе проявляется: клуб открылся, комсомол завелся, «театры»

устраивают, кулаков «протаскивают». Мама в клуб ходит, кино первый раз увидела — вместе с подружками с лавочки шарахнулась: с экрана на них тройка мчалась все ближе и ближе. Ах ты, Господи! Задавит! Исторический эффект кинематографа.

А Дуня для Клаши другого жениха приглядела: вдового дьякона молодого, двадцатичетырехлетнего. И вот привела она его с Клашей познакомиться. Мама глянула: мужик бородатый, с длинными, как у бабы, волосами, так и ахнула. Это был мой отец Чичёв Иван, Павлов сын…

Почему село под Моршанском, где родился отец, называется Карели? Что означает это слово? И как перевести на русский язык нашу фамилию? Каждая русская фамилия ясна и понятна: Кузнецов от кузнеца, Кобыляков — от кобылы, Печкин — от печки…

А Чичёв — вроде русская фамилия, а без перевода не понять. И с какого переводить?

Давным давно в какой–то книге встретилась фамилия югославского кинооператора Чичева.

А по болгарски «чич» означает «брат отца», то есть дядя.

В «Кратком энциклопедическом словаре» Карели — поселок городского типа в Грузии.

В Ахалцихе, знаю, живут Чичёвы, русские, но черные, как грузины, и говорят с акцентом. Отец утверждал, что наша фамилия — мордовская и слово означает жеребенок. Значит, у нас лошадиная фамилия, сострил я, как у Чехова. Мама улыбнулась, как всегда, моим шуткам, а Женька спросил: а разве у Че… Жеребцовы мы, сказал я, и все заржали. Как жеребцы, сказала Лида.

Может быть, может быть. Тамбовские и мордовские земли — соседи. В Адыгее есть целый аул Чи? чевых. Об этом я узнал случайно, от русской женщины Нины Чичевой на «Мосфильме» в засушливом 1972 году. Приехали мы туда на встречу с Михаилом Ульяновым, чтобы взять у него интервью для телевидения о хлебе, а он был занят на съемке своего первого режиссерского фильма. В ожидании артиста я слонялся по коридорам студии и набрел на дверь с табличкой «Н. Чичева»; радостно распахнул ее, надеясь встретиться с дальней родственницей. Оказалось, хозяйка кабинета была замужем за инженером Эдуардом Хаджимусовичем Чичевым. Вот она–то мне и поведала, что их там, Чичевых в Адыгее целый аул… Все это говорю, досадуя на самого себя за то, что до сих пор так и не проверил ни одну генеалогическую версию до конца. А вот что сообщил мне фотокорреспондент Алексей Жигайлов в конце 70‑х: работая в Краснодаре, он вычитал в местных хрониках о том, что наиболее непокорных кавказцев в XIX веке высылали на поселение в южные области России… Тогда же, в 70‑х, у моей сестры Лиды произошла в поезде знаменательная встреча. Возвращаясь после отпуска из Моршанска домой, в столицу, разговорилась она с одним старичком–попутчиком. Он оказался карельским, и когда сестра спросила у него, знает ли он что–либо о Чичевых, старичок заполыхал революционно и заявил, что про этих эксплуататоров Чичевых специальную книгу составляет и всю жизнь материал собирает против этих богатеев (где же те богатства–то наши?!), ибо они эксплуататоры, сапожную мастерскую держали и даже нанимали рабочих–сапожников…

У них только один Ванька был чудак, не как все. Уйдет в луга и поет. И никакие богатства его не интересовали. А дом у них, мироедов, был каменный и амбар каменный и две лошади и т. д. А богатыми стали потому, как еще в прошлом веке двое каких–то Чичей (может, прапрадед там мой был?) грабанули на постоялом дворе у почтовых ямщиков сундук с казной… Я когда об этом услышал от сестры, выразил радостное мнение, что, мол, очень замечательный и интересный факт; сестра объявила меня дураком: нечего в прошлое соваться, еще из партии загремишь. И ведь правда, свободно бы мог загреметь.

Точку в моих ненаучных этимологических изысканиях поставила сестра Зоя, которую я «достал» поиском перевода нашей фамилии на русский язык. Она оказалась в гостях у Ахеджакова, отчима актрисы Лии Ахеджаковой. И он объяснил, что Чичёв — это обрусевшее от адыгейской фамилии Чичава, где чич — земля, целина, ава — работник. Значит все правильно, все по судьбе — быть Чичавам земледельцами и стать русскими Чичёвыми. И по фамилии, и по имени, и по образованию я — земледелец. И по работе своей в издательском доме «Сельская Новь» к труду крестьянскому причастен. Вот ведь как!