Идти куда–то, кого–то искать- просить о чем–то — этого он никогда не мог, на такое у Ивана всегда духу не хватало, занять двадцатку на опохмелку у соседей он посылал меня, а я от него унаследовал это свойство характера. В итоге отправили Зою.

Страшно ей было бежать мимо кладбища, но еще страшнее было представлять, чем может кончиться мамина болезнь. И она нашла хирурга. Он мало что понял из бессвязного бормотания четырнадцатилетней девчонки, но прочитав записку своего знакомого, сослуживца отца, надел шинель и поспешил вслед за Зоей на Карла Маркса и все твердил на ходу, что она застала его совершенно случайно, потому что он сегодня отбывает на фронт. Господь помог.

Хирург вошел на кухню в шинели с узкими медицинскими погонами, снял ее, вымыл руки и приступил к осмотру больной. Грудь у нее превратилась в сплошной нарыв.

Все произошло мгновенно и сказочно просто. Блюдце! — строго командовал военврач, и оно было немедленно ему подано. Мама даже не успела охнуть, как он проткнул пальцем тонкую ткань нарыва и подставил блюдце под струю хлынувшей из него зеленой вонючей массы. Потом потребовал второе. Выбросить! — протянул он назад первое. Чьи–то руки подхватили блюдце, полное смертельной дряни.

Маме тут же стало легче. Хирург вытер свои изящные медицинские руки полотенцем и стал объяснять, что делать дальше, что прикладывать, чем мазать, как лечить. Он спас маму. Отец не знал, как его отблагодарить, лез в пиджак за деньгами, но хирург остановил его: ничего не надо. Он очень торопился. Все это потом вспоминалось, переживалось и пересказывалось в долгие вечера во время маминого выздоровления. И вспоминалось как легенда. И его слова отцу при прощании: если бы вы меня не застали, она бы умерла…

Дальнейшие события нашего пребывания в Моршанске у меня затерялись в закоулках прошлого и ничем не высвечиваются. Я даже не могу твердо сказать, уехал ли отец и потом вернулся за нами или увез нас в Куйбышев в этот раз. Нет, ничего не мелькает.

Тогда я все–таки «достал» своими расспросами Зою и кое–что смог из нее вытянуть;

картины моршанского бытия связывались в более последовательную цепь.

Нет, Иван Павлович не получил, очевидно, разрешения на перевоз семьи, невозможно было найти жилплощадь для такой кучи народа — во–первых; во вторых везти больную жену тоже никак не получалось, это казалось сложнее всего. Отец уехал, мы остались зимовать, и соединилась семья только поздней осенью 1942 года. Так что почти весь этот год мы прожили у тетушек.

И помидоры из школьного подвала ели весной, и зимние этюды с запахами сена, лошадей и морозного снега, и многое другое — все сложилось в целый год с хвостиком нашей моршанской эвакуации. И как Зоя со школой летом и осенью убиралась на колхозных полях и приносила ягоду позднику, черную, сладковатую, но с каким–то привкусом, за который ее звали бздникой; с ней пытались печь ржаные пироги.

И случай с теткой Дуней, над которой долго смеялась вся родня: вышла она на двор по малой нужде, пристроилась над межой, а дело летом стряслось, и в это время пролетел над городом низко–низко немецкий самолет–разведчик с крестами на крыльях, в аккурат над нашим двориком, точно над Евдокией Николаевной. Летчик вел машину так нагло низко, что увидел русскую бабу, растопырившуюся на грядках, и погрозил ей кулаком. Тучная тетка Дуня присела от страха, взвизгнула и пулей со спущенными штанами кинулась в дом, споткнулась на пороге и, падая к нам в кухню, заорала: немцы! Вначале — общий испуг. Потом Дуня хватается за живот и пулей обратно — в деревянный сортир. До самой его двери сопровождал незадачливую тетку Дуню всеобщий хохот. С тех пор " на двор» она ходила без штанов.

Шли бои под Сталинградом. Появились диафильмы на эту тему. Вечерами на кухне Володька их дублировал, озвучивал кадр: голый, в одних сатиновых трусах, с подрисованными углем усиками, с кочергой наперевес, он изображал Гитлера, наступая от двери на нас, сидящих как обычно за столом у самовара, перебирал кривыми ногами и кричал: на Сталинград! А потом от стола к двери, отступая: наза–а–д!

Упирался в порог и повторял нашествие, потешая все домашнее население.

По весне угощались кугой. Володька притаскивал с реки охапки ее корней, выбрасываемых на берег половодьем. Их сушили на печке. Если потом похожий на куриную голяшку корень разломить, разодрать пополам вдоль, внутри обнаруживаются волокна с мучнистыми шариками на них. Вот эту мучелю и лопали с превеликим удовольствием. Наскребешь, натрясешь — будет кучечка мучной вкуснятины, хоть лепешки пеки. Никогда с той поры я не видел куги и не угощался ею. Во времена голодные чего только не добывал народ на пропитание.

Отправились мы к отцу в Куйбышев к зиме 1942–1943 г. Ивана Павловича за нами не отпустили. Прислал нам вызов. Кто–то до поезда проводил, подвез на подводе.

Затолкали Клашу с четырьмя детишками и узлами в вагон: прости, ежели что не так, счастливого пути, Юрочку береги (ох, был же любимчиком у теток этот Юрочка!).

Поехали! Слава Богу, дорога не дальняя, не в Ташкент.

Куйбышевский вокзал. Суета в темноте, голоса, блики света, меня куда–то несет отец, поднимает и опускает между узлами в кузов машины, тут же мама с Женькой на руках, появляются Лида и Зоя, тряска дороги, опять меня поднимают и ставят на землю. Снова куда–то идем, ступеньки какого–то здания, проход по коридору, гул голосов все нарастает и — ах! — яркий свет. Огромная комната — нет, комнатой это помещение назвать нельзя — как зал ожидания на вокзале, залитый электрическим светом. Но это не вокзал, это спортзал школы, отданной под жилье эвакуированным артистам. Как будто люди только что приехали вместе с нами и все тут сообща живут.

Вдоль и поперек зала натянуты веревки, на них навешаны простыни, шторы, занавески и все прочее, образуя колышущиеся стенки пенальчиков–комнатушек для каждого семейства. Все видно и все слышно. Хочешь посмотреть, как люди живут, — пожалуйста, иди по центральному проходу и поглядывай направо да налево. Люди бродят, дети носятся, шум, гвалт. Нашлось место и для нас. Как тут жить, отец? — спросила мать. А я что говорил? Не надо было ехать. Но куда денешься? Терпи.

Найдем что–нибудь, пока здесь наш дом, ответил Иван. Как в Кучино под телегами, подытожила Клаша и покрепче прижала Женьку к груди. Да, против Моршанска здесь — дом сумасшедших.

Утро. Занавеска отдернута, отец ушел в театр. Всей семьей сидим на постелях — на застеленных наматрасниках, брошенных прямо на пол. Какие там кровати, столы и стулья. Табор цыганский.

Подошел и присел на матрас дядька. Я его испугался: бритый наголо, башка большая блестит, как череп из диафильма. Руки за спиной держит.

Ну, как, Чичи, разместились? С новосельем вас! Угощайтесь, молодой человек!

Дядька вынимает руку из–за спины и протягивает мне ароматную тонкую дольку невиданного хлеба. Так нарезают арбузы и куличи. Ешь, это кух! Небось, такого и не едал никогда? Молодой человек с недоверием и опаской берет кусок куха. Ешь, ешь, не стесняйся.

Дядька угостил всех Чичей, и они сидят и уплетают невиданный хлеб. Такими вкусными, наверное, были тетьнастины бульки при царе. Когда я откусил кух впервые, мой рот наполнился благоуханной едой. Это немецкий хлеб, сказал череп.

Я чуть не подавился куском, чуть его не выплюнул: фафыстский?! — выдохнул я через набитый вражеским хлебом рот. Никакой не фашистский… Череп повертелся зачем–то по сторонам, оглянулся, потом почему–то шепотом объявил не мне, а скорее маме: это наши немцы, поволжские, такой хлеб изобрели. А их вот всех — и он сделал выразительный жест рукой, как будто что–то смёл с наших постелей.

Таким кухом потом угощал нас и отец. И запомнился нам кух на всю жизнь. И не раз всплывал он в разговорах о нашей эвакуационной эпопее.

Мама оправилась от болезни, бойко хозяйничала на большой общей кухне, устроенной для эвакуированных в одном их школьных классов. Однажды заглядываю туда: мама стоит возле плиты спиной ко мне в своем пестром халатике, что–то в сковородке помешивает. По кухне растекается приманный запах котлет. Слюнки потекли. Я подбежал к маме, подергал за полу халата: мам, ма, ты котлеты жаришь? «Мама»