А вы его убивцы. Да разве ж мы? А все ваш Сталин, антихрист! С хвостом!

Как хорошо, что я могу сейчас свободно писать об этом. Не весь народ, как ни старалась пропаганда, уверовал в светлое будущее. Какое ж оно будет светлое, если в настоящем сладких и сдобных булек нет. Только в столичных театральных буфетах да в буфетах ЦК КПСС.

У скольких же людей в России души закрылись навсегда, впотай, и никаким «а? гентам»

не дано было заглянуть в них, узнать об этом. В то же время тетка Настя понимала:

с немцем воевать надо, но маленькая и слабая, она надеялась, что дети ее не дорастут до призыва и что фашиста разобьют раньше этого срока, и она страстно молила Бога, чтоб война поскорее кончилась.

Не могу вспомнить имя этой женщины. Кажется, звали ее Люба. Жила она в деревне Коршуновке, рядом с Моршанском. Бывала у теток часто, чуть ли не каждый день, дружила с ними, помогала Евдокии Николаевне нашей в торговлишке, привозила кое–какие продукты, самогоночку. И все шепталась с нашими, секретничала. А у меня сызмальства ушки топориком и нос по ветру. И я все усек. Но помалкивал, понимая, что об узнанном болтать не следует. Сыну этой колхозницы пришла повестка на фронт. Собрала она его и проводила на сборный пункт. Сюжет, в общем, банальный:

отдала на войну единственную свою былиночку и надежду. А эшелон, в котором везли его на фронт, как раз шел через Моршанск и стоял на вокзале. Он и отпросись с матерью повидаться. Отпустили. Добрался солдат до родного дома, через два часа шагать обратно. Мать повисла на нем и не отпустила. История известная и в литературе, и в кино представленная. Но это нынче. А тогда это была страшная тайна. Утолкала мать сына в подвал, оборудовала ему там постель, и просидел он в своем схроне всю войну и после — долгие годы. И что удивительно — о Кольке–дезертире знали все. И никто, как говорится, не заложил.

Ведал об этой страшной тайне и я. Она распирала меня изнутри, споря с моим уже сложившимися понятиями о правде. Но я — ни гу–гу. А то ведь мог и сболтнуть ради всеобщей честности военным нашим квартирантам. Знал же я и об отцовской дьяконовской тайне. Когда в пионеры принимали, требовали говорить всю правду.

Чуть было не сыграл я в Павлика Морозова. Но вовремя остановился. Потому что понял так: чужая тайна — не твоя собственность, ею распоряжаться не имеешь права.

Это не консервная банка, которую ты нашел. Взял ножик и открыл. Чужая тайна — собственность ее владельца. Пусть ею хозяин распоряжается. А про свои дела секретные я по жизни пробалтывался частенько. И расплачивался горько за это.

Так и просидел подпольщик Коля всю свою молодость, выполз в 60‑х после амнистии, с туберкулезом, работал где–то бухгалтером да вскоре и покинул белый свет, от которого прятался всю жизнь в подземелье.

А вот история другого Николая — Нестерова, отцова племянника, тетки Маши сына, двоюродного моего брата и крестного. Незадолго до войны он окончил десятилетку и добровольцем отправился воевать. И вскоре пришла похоронка. Покричали о сыне Степан и Мария, панихиду справили. А в похоронке и место было указано, где сын голову сложил и где земле предан. Ездила тетка Маша в Тверскую область, как немцев отогнали, нашла братскую могилу, порыдала на ней. А уж потом пришло письмо из госпиталя от Николая — жив! Тетка Маша кинулась в поезд, на свиданку покатила.

Из госпиталя Колю снова отправили в действующую. И вторая похоронка. Ну каково матери: на одного сына — две смертные бумаги. «Ваш сын рядовой Николай Степанович Нестеров… пропал без вести…» Хоть крохотная, но зацепка: не погиб ведь, а пропал. А вдруг живой? И молилась, и ходила в церковь, свечки ставила.

А он не пропал. Коля в бою в плен попал. И вернулся живой и здоровый в 1946 году.

Я помню, как он навещал нас и стоял в саду разговаривал с Зоей и мамой. Молодой и совершенно лысый (тиф перенес в плену). Рассказывал скупо, да мне в память врезалось.

Его контузило и засыпало взрывом. Но он остался жив. И оказался в лагере для военнопленных. Водили его немцы на работы. Шаг в сторону — попытка к бегству:

выстрел или штыком. Пленных косил тиф. Силы уходили, я держался до последнего.

Идем в колонне на работы, слышим — бах! — стрельнули кого–то. А на столбах наши качаются в петлях. Я затифовал, не мог идти. Упал на мосту. Сознание потерял.

Они на меня пули пожалели — кинули с моста в реку. В воде очухался малость.

Чувствую, вот–вот утону. Стал я тогда молиться (а был Коля комсомольцем–активистом):

«Мать крестная, спаси меня! Богородица, спаси!» — как мать наказывала.

Далеко его унесло, и какая–то крестьянка увидела с берега: эка невидаль, опять труп по реке плывет, да никак вроде хлюпает, булькает. Может, и живой еще.

Кинулась в воду, подтащила к берегу: батюшки, дышит! Выходила она Николая, и он так и прожил у нее до прихода наших. А с ними пошел дальше воевать. И никакие особисты его не мучили допросами, не грозили, и в ГУЛАГе после войны не оказался.

Вот как повезло. И ордена и медали получил заслуженные. Правда, после войны регулярно ходил в военкомат, отписывался, как и что с ним приключилось в плену.

Наверное, на контроле стоял. Но с той поры, с той речки стал мой крестный глубоко верующим человеком. И прожил он жизнь полную и счастливую, и детей и внуков вырастил, и дом построил, и сад посадил. Вот такая нехитрая история.

Так звали корову. Ее тетя Дуня держала, кормилицу. Во дворе стоял душистый стог сена. От него пахло летом. Накинув на левое плечо солдатскую шинель и взяв подойник, Евдокия Николаевна спускалась с крыльца и, пригнувшись под притолкой сарая, исчезала в темном его чреве. Из сарая Зорькино мычание — нежное, тягучее, какие–то тетушкины слова, а потом раздавался звонкий звук ударов первых струй молока в подойник. Наконец Дуня появлялась на свет Божий с полным ведром парного молока. И старалась как можно скорее влить в меня целую кружку: пей Юрочка, поправляйся. Пользительно — добавляла Настя. А когда у Зорьки теленок народился, мы шастали в сарай поглазеть на него, погладить и дать ему ладонь пососать. Он сосал все, что попадало ему на губу. Дай ему руку, дай, — подначивала Лида. Я дал. Он тут же засосал ее по локоть. Я заорал и едва выдернул хилую ручонку.

Щекотно. Подмывало попробовать еще. Попробовал. Смешно и щекотно. Но вот помнится же.

Вечерами на кухне у тети Насти собирались все «выкарированные». Приходила квартировавшаяся через два дома у ветеринара москвичка, пышная, интеллигентная дама артистического вида — Елена Аристарховна. Она беседовала с мамой о театре, об операх, расспрашивала ее о жизни артистов — как–никак, Клавдия Николаевна — жена артиста ГАБТ.

Накинув шинель на одно плечо, со своей половины являлась тетя Дуня. Сестер Голубевых я еще не описал, потому что время не подошло, я пока до тети Мани не добрался в своих воспоминаниях. Евдокия Николаевна женщиной была рослой и полной, пышнотелой, груда–а–астая и еще моложавая, 47 лет всего–то, с лица строгая.

Но неповоротливая какая–то, не то что юркая и шустрая сестра ее Настя. Войдет Дуня в Настину кухню, пару из сеней напустит, облокотится о дверной проем и начинает встревать в беседу. И пошли озвучиваться всякие смешные, гривуазные и даже непристойные истории, анекдоты, бывальщины и небывальщины. Охальница Дуня не стеснялась детей (большие уже все знают, а маленькие не поймут), любила пересказывать, и неоднократно и с превеликим удовольствием, один греховодный анекдот про молодого монаха, который повадился шастать в женский монастырь и всех монашек–праведниц брюхатил (маленькие кумекали и с интересом слушали). А они перед настоятельницей объясняясь, говорили, что это дьявол их посещает по ночам и соблазняет. Как все спать легли, зажгла она свечу и пошла послушниц проверять. Одеяло–то поднимет и смотрит: девка или кто. А монах лежит между двумя девками–то, загнул свой стручок под себя и ноги сжал, чтобы незаметно было, что там сквозь кудряшки–то светится. А настоятельница подняла одеяло, смотрит и ничего понять не может. Наклонилась пониже разглядеть, а монах стручок не удержал, дак тот как вырвется из–под него да по очкам ей как шарахнет! Ай–ай!