Цыпа, чужой! Тряхай! Тряхай! Цыпа тряхал, его стая, стуча крыльями, взметалась над березами, а огольцы, задрав головы в небо, авторитетно комментировали: Монах…
Сам ты монах в драных штанах — плекий! Сам ты, плекий, это крестовый! Не-а, почтарь… Стоят, врут, глазом не моргнут. Каждый хочет доказать, что в мастях разбирается не хуже Цыпы. С ним ездили на птичий рынок, кидали на ходу из дверей электрички своих прирученных голубей где–нибудь за Чухлинкой для проверки:
придет к себе или нет. Привезут с рынка новых, обгоняют их, иногда куда–то отправляются по ночам на промысел. И когда у Цыпы появлялись новые крылатые — не с рынка и не с неба чужие, я догадывался, откуда — по их секретным рожам и тайным перешептываниям.
Жажда коллективизма
Мы были дружны, но порой вспыхивали споры, разборки по пустякам, и когда слов не хватало, чтобы выяснить отношения, противникам предлагали «стыкнуться».
Стыкаться, стыкаться! — радостно вопили огольцы, — до первой кровянки! И тащили спорящих на поляну или на ближние огороды.
Никакого вооружения, только голыми кулаками. И мне довелось однажды стыкнуться с Борькой Печкуровым; по поводу чего, уже и не помню, но до сих пор не ловко. Он пошел на меня, зажмурившись и часто–часто тыкая вперед кулаками. От волнения меня колотила трясучка и я никак не мог пробиться к Борькиной физиономии через его кулаки, но все–таки ткнул его раз в нос. Появилась кровь, все заорали — кровянка! Борька открыл глаза, мазанул ладонью по лицу, глянул на нее, увидел «кровянку»
и заплакал… Честные бои, не то что нынешние.
Как молодые воробьи, мы сбивались в стайки и нуждались, нет, просто страдали без руководства. Особенно летом. Мы знали, что есть пионерские лагеря, а некоторые дети исключительных родителей в нашей школе побывали в Артеке. О пионерских лагерях рассказывали много заманчивого. Но из нас только Валерка Дубковский был там разок, бабушка его расстаралась. Мы завидовали. Не знаю, почему отец ни разу не подал заявление на путевку в Большом театре. Может быть, стеснялся бедности наших одежд, а справлять обмундировку для такой поездки — в копеечку станет.
Потому либо в Моршанск, либо все каникулы — бегай в одних трусах с утра до вечера, загорай и закаляйся, какие расходы.
И вот Зоя Кутинцева, старшая Минькина сестра, предложила нам организовать отряд, как в лагере. Нет, лучше, как в кино «Тимур и его команда». Ура! Все согласились сразу.
Как только в конце мая кончались занятия в школе, мы сбрасывали наши серые одежды и оставались в черных трусах до конца лета. Эта привычка въелась в меня настолько, что однажды подвела до конфуза. Живя уже в Москве, летним днем после окончания девятого класса — юноша как–никак, отправился в метро в одних брюках.
Голый по пояс, спустился на «Кировской» по эскалатору на платформу, вошел в вагон, и только когда оказался окруженным одетыми пассажирами, вдруг ощутил всю нелепость и глупость своей обнаженности. Меня словно прилюдно раздели догола. Я смутился, мне казалось, что на меня смотрит весь вагон. Выскочил из него на «Дзержинке», бегом по эскалатору наверх и помчался к своему Девяткину переулку через Кривоколенный и Армянский. А ехал–то! Грудь выпячивал и живот втягивал, юноша кудрявый, Руя бестолковый…
С Зоей Кутинцевой было занятно. Мы ходили в «походы» на графский пруд в Кусково с харчами, добытыми дома, брали с собой всех младших братьев и сестер — табором располагались на прихваченных одеялах. Купались и загорали, пили ситро и закусывали, как взрослые. Любимая еда — сырок соевый в томате. Чтобы купить эту прелесть, ковырялись на свалке, добывая утиль. А вечером собирались на заводском дворе, слушая сказки в исполнении Зои, она читала нам книги вслух на ступеньках подъезда их дома, вела с нами воспитательные беседы, намечали планы на следующий день. А однажды она повела нас на Перово поле к трамвайному кругу. Там мы сели на второй номер и доехали до центра Москвы, до площади Дзержинского, а оттуда на 5‑м троллейбусе в зоопарк! Необыкновенно интересное мероприятие. По одиночке никто бы из нас не попал, а всем отрядом — пожалуйста. Здорово, у нас отряд!
Но однажды у Кутинихи пропал паспорт. И она обвинила в этом Клавдию Николаевну.
Клавдия Николаевна смутилась и покраснела. Ага! значит, это ты! И Минька мне на улице прокричал при всех: твоя мать паспортистка, паспортистка, паспортистка! Мы сцепились, а потом дело дошло до дуэли на камнях. Прицельно я попадал в лампочку фонаря, в воробьев, в изолятор на столбе, а уж Миньке–то в коленку — запросто.
Он заныл, заорал, заматерился, пошла из раны кровь. В испуге и жалости я бросился к другу, проклиная свои меткость и злость. Он отверг все излияния вины и дружбы и, плача, ухромал домой. И как–то наша отрядная жизнь пошла на рассыпку.
Я перестал ходить на сборы, крутился возле заводского двора, но к террасе Кутинцевых не приближался. Чего уж там. Мишка с Юркой подрались, и отряд рассыпался. Мишка с Борькой подрались, и страна развалилась…
И к винцу нас улица приучила. Дома по праздникам запросто давали лизнуть где кагорчика, где портвешку. А по большим торжествам, на майские или ноябрьские да на Пасху денежкой одаривали на мороженое и сладости.
Ах, мороженое! Прикатит в жаркий день дядька к нам в переулок со станции голубую тележку. А в ней во льду — бачок с прохладной массой. За 25 копеек — маленький кружок, за 50 — большой. Ну мам, ну дай на мороженое, скорей, а то уйдет! Стоишь замерев, монеты в кулачке взмокли, смотришь, как дядька вставляет в прибор вафлю, черпает ложкой и накладывает мороженое, сверху еще один кружочек вафельный и нажимает на шток, выдавливая заветное прохладное сладкое колесико тебе в руки.
Крутишь его вокруг языка и слизываешь, слизываешь, захлебываясь, сладкий шершавый холод, зажатый между вафлями, под конец умнешь и хрустящие кружочки.
В ноябрьские — все на демонстрацию; от школы до трибуны в центре Перова, на которой нас приветствовала вся местная власть — пешком! Ура! Ура! Однажды Юре Чичёву в награду за отличную учебу и общественную деятельность доверили нести большой портрет Карла Маркса. Почетное дело! Мальчик–пятиклассник стоял в колонне, держался за толстое древко и гордо поглядывал на всяких троечников. А потом колона тронулась. И «…ветер нам дует в лицо» запели ученики под руководством классного руководителя. Ветер действительно так напирал на портрет, что бедному Руе едва хватало сил удержать древко в руках. Вот намаялся отличник!
К середине пути он пожалел, что не ходит в двоечниках. Их в наказание за плохую учебу вообще на демонстрацию не брали.
После демонстрации переулочная компания отправилась к Новогиреевской платформе.
Состоялась складчина, но купили не мороженого и не конфет, а две бутылки портвейна и несколько горячих кружков вареной колбасы из козлятины. Оттуда — к нам на мансарду. Там, в оклеенных керенками фанерных стенах и состоялся первый в жизни междусобойчик, праздничный банкет огольцов.
Пил вино мальчишка, страшно ненавидящий пьянство и пьяных, как и все, что с ним было связано. Я кричу в прошлое: ребята, остановитесь, что вы делаете! Чашу с вином от уст детей отжени, Господи! Почему так? Почему же и друг мой Минька припас ко дню своего рождения восемь четвертинок водки (!) и мы отмечали его всей толпой зимой у Кутинцевых в сарае? И в 30 лет пришел Минька с работы домой хмельной в хлам, упал поперек кровати, как был в пальто, и не проснулся…
Театр!
В школе объявили: принести деньги на билеты в Детский театр. Это не дорого, но десятку выпросить дома по силам не каждому. Но вот деньги сданы, день культпохода назначен. Собираемся у школы, и Вера Георгиевна с мамами–активистками, членами родительского комитета ведут нас к нефтебазе на Перово поле, на конечную остановку трамвая N2. На нем доберемся знакомой уже дорогой до площади Дзержинского (трамвай делал круг у края площади перед Политехническим музеем) и оттуда пешком вниз до ЦДТ.
