Дорка росла капризным и закормленным дитем, икру черную отвергала с воплями, шоколад выплевывала. Мать ее нашлепает до ора, а она все равно не ест. Но девчонка она была добрая, общительная, любопытная, веселая и по малости лет простодушная.

Дядя Миша–хохол прижился у Катинихи, она родила ему Юрку. Он рос малюсеньким болезненным лилипутообразным человечком. Вот, говорили бабы, водочка–то до чего доводит, не растет малец совсем. А впоследствии появился у них на свет Витька, тот вовсе был гномиком. Зачем же пьют и рожают, пьют и рожают, сладу с ними никакого нет… А до войны–то какая была красавица, справных детишек приносила…

А на Украине у хохла остались жена и дети, но тогда была война и село его находилось под немцем. Война протянула свою черную завесу между Мишкой и семьей.

И он не выдержал испытаний разлукой, как и многие. Этот факт жизни отложил на его лице печаль угрюмости, я никогда не видел его не то что веселым, но даже улыбчивым. Две глубокие складки на его щеках как бы вдавили их внутрь, прижали к зубам, натянув до блеска смуглую кожу на скулах. Он не поддерживал в компаниях песен, только пил и мрачнел еще больше да усмехался чему–то порой.

Так и остался он с Кутинихой, ушел из милиции (или ушли?) и тоже совершал челночные рейсы Москва–Моршанск–Москва и другие. Как–то возвращался домой на крыше вагона — сесть в поезд не удалось. Его попытались ограбить. Мужик здоровый, он одного налетчика сбросил с крыши, а другой ударил его финкой сзади в сердце, но лезвие только чуть задело его.

Мишку–хохла зарезали! — полетело по домам. Но он вернулся из Ряжской больницы месяца через два исхудавший, почерневший и поугрюмевший еще больше.

Оправившись от ранения, он бросил отъезжий промысел, устроился на химзавод слесарем, перейдя в рабочий класс. Однажды в отпуск отбыл на Украину, взяв с собой Миньку. Вернее, это Маруська навязала ему сына, боясь, очевидно, что он не вернется. Как Минька радовался, что едет в дальние края, да приплясывал от восторга и хвастал. А уж когда вернулся, разговоров–то было! А яблоки там с Юркину голову — во! А вареники с вишней — вкуснота, это пельмени с ягодой.

Особенно его поразил украинский язык. А бабка меня просит: Минька, полезай на гору, достань грабли, а я спрашиваю, а где она, гора–то? А это чердак по–нашему!

И так далее — несколько дней без умолку при каждой встрече.

Война кончилась. Но ни в один дом нашего переулка не вернулся с победой солдат.

Только у Клавки, соседки Кутинцевых, шла гульба — явился с фронта Клавкин муж дядя Петя. Весь в орденах и медалях, с нашивками ранений на офицерской гимнастерке, в портупее, с капитанскими погонами, маленького росточка, крепенький, симпатичный, белозубый мужичок с длинными, прямыми, рассыпчатыми волосами. Он громко смеялся, широко раздвигая зубастый рот, пил и плясал, фордыбачился и выкобенивался, но ему все прощалось. Маруська Кутиниха плакала, вспоминая своего пропавшего без вести мужа Михаила, прижималась головой к плечу Мишки–хохла и, напрягая горловые жилы и стягивая губы, заводила дурным дребезжащим голосом песню про любовь:

Дальнейшее содержание песни затерялось в потемках моей детской памяти. Могу только отметить, что «чарлистона» — не ошибка, а точная передача исполнения. Потом женщины на тот же мотив затягивали другой слезливый шлягер о любви:

Бабоньки пели «Колондбина», душевно опираясь на твердое «дэ», что придавало запеву особенный трагизм. А мне нравились эти песни, я живо представлял их печальных героев и героинь — чернокосых и голубоглазых таинственных красавиц и красавцев, сидящих на траве у высокого забора нашего «Гая».

В этот дым коромыслом Цыганка затащила и зятя Ивана Павловича, и сестру Клавдию Николаевну. Конечно, увязался за ними и я. А ты куда? А я к Миньке в гости.

Тетка гордилась родством с артистом Большого театра и хвасталась отцом, как собственным капиталом, при каждом удобном случае. Отцу наливали полстакана водки, он обижался: я из пустого не пью, ты мне лучше в стопку налей, но с верхом. А потом его просили спеть. И он пел, сотрясая своим могучим басом стены и стекла.