Я его за пять рублей купил в старых деньгах. В заводских бараках Найда ощенилась.

Красивая она была: серая, в черных яблоках, уши обвислые, черные — почти настоящая охотничья собака. Мне пацаны одного ее щенка показали — как антрацит весь, только на груди белое пятнышко и кончики лапок, как в снегу. Я в него так и вцепился. А пацаны говорят: или пятерку таранишь, или мы его топим.

А весна была уже в разгаре. Помчался я домой задами, чтобы покороче. Бегу, в снегу проваливаюсь до воды, промок весь. Мам, дай пять рублей! Я им дам, а то утопят… Передохни, сынок, на вот, кисельку попей. И объясни толком, кого утопят? Щенка! Какого щенка? Найдиного, за пять рублей…

Мы жили тогда без собачки, но, главное, добрая была мама. И вот уже бегу обратно, хлюпаю промокшими ботинками, в руке синеют пять рублей. Так вот за пятерку и выкупил я жизнь своему новому другу. Принес его домой. А Зоя уже приехала с работы. Глянула на щенка и говорит: у, рано ты его от матери оторвал. Он еще слепой и есть не может. У рано, у рано, заворчал я, пристраивая щенка в углу. А давай, говорит сестра, мы его так и назовем. Как? Уран. Смотри, какой он черный.

И планета есть такая. Только все равно не выживет.

Я молча пошел на кухню, взял молока, налил в блюдце и подставил его к мордочке Урана. Какое там! Он скулил, широко расставил лапы и дрожал мелко–мелко. Нет, сказала Зоя, наверняка не выживет.

Я полез в комод, набрал старых чулок, сделал гнездо и сунул в него Урана отогреваться, потом выпросил у мамы мелочи и помчался в аптеку. Мысль у меня одна созрела, но для ее осуществления нужна была соска.

Я с трудом открыл тяжеленную дверь, робко подшаркнул к прилавку. Ну, что тебе? — строго спросила аптекарша. Дайте, пожалуйста, соску, попросил я и протянул ладонь с деньгами. Я тебе такую соску дам! Ишь, всю аптеку растащили! Снег еще не сошел, а они уже запасаются! Людям на дело понадобится, так не сыщешь! — загремела женщина в белом халате. Дело в том, что у нас была в моде такая игра:

поливать друг друга из сосок — наберешь под колонкой, соска раздуется как груша, в ней добрый литр воды. Мне щенка кормить! Какого еще щенка? Слепого. Он из блюдца не пьет. А не врешь? Честное пионерское!

Примчался домой с соской. Согрел молока, налил в бутылочку, в соске ножницами дырочку проделал. Сую Урану соску, а он никакого понятия не имеет об искусственном кормлении. Только скулит, но уже тише, ослабел.

Что делать? Заметался я по дому. Придумал! Надо, чтобы все было почти по–настоящему!

Как будто его и не отнимали от матери. Вспомнил я, что в шкафу лежат спорки — полоски меха от старого зоиного пальто. Достал их, замаскировал в куче чулок бутылочку, обмотал все мехом, выставил наружу соску. Подтащил Урана, открыл ему пасть, сунул в нее соску и нажал так, чтобы молоко брызнуло. Уран вздрогнул, словно проснулся, зачмокал, зачмокал и лапами в «кормилицу» уперся, уткнулся носом в мех, заурчал. Ура! Выживет!

Он вырос, белое пятнышко на груди превратилось в букву «Д». Я его динамовцем прозвал. Уран был не крупной собакой, среднего собачьего роста, но сильный, с широкой грудью. Когда он клал мне лапы на плечи, то свободно лизал меня в нос.

Уши у него вставали торчком только тогда, когда он к чему–то очень прислушивался, а обычно слегка обмякали, кончики загибались. Жил он у нас свободно и привольно, хотя к ошейнику был приучен, летом ночевал под крыльцом, зимой — в холодной кухне за печкой, которая с войны не топилась.

Я приходил из школы и первым делом спускал его с цепи. До утра он был свободным, часто ночевал с нами, спал только возле топчанчика, на котором стелили нам с Женей. Летом дети переселялись в мансарду. По утрам Уран взлетал по лестнице, отжимал носом тонкую дверь и в два прыжка оказывался на моей постели. Тут же вытягивался рядом со мной, как человек, и дремал, обняв меня лапой. Если мама заставала нас, попадало обоим: пса — веником, сына — за вихор…

Зима. Я и Женя больше всего любили гулять с Ураном вечером, когда снег в палисаднике искрился от света уличных фонарей и прожекторов с железной дороги.

Мы затевали борьбу в снегу, его свежий запах, смешанный с холодным запахом чистой собачьей шерсти я помню до сих пор. Потом мы впрягали Урана в санки и катались по очереди…

В мае Уран пропал. Случилось это так. Мама поехала в Кучино навестить родственников. Уран крался за ней до платформы, охранял, наверное. Но тайком — мама его не видела. Не заметила она, и как он шмыгнул в вагон. Обнаружила она Урана только перед самым выходом. Ахнула, схватила за холку (пес без ошейника был), вывела в Кучино на платформу. Прошла несколько шагов, отпустила Урана. В это время машинист подал гудок, электричка тронулась, и наш четвероногий в два прыжка оказался в тамбуре — двери в ту пору были обычными. Мама снова ахнула, а Уран, сидя в дверном проеме и помахивая хвостом — поехали, мол, хозяйка, домой, — проплыл мимо. Бедный пес не знал, что поезд увозит его от дома.

Мама так расстроилась, что забыла, куда и зачем собралась. Следующая станция была конечной. Мама доехала туда и до вечера кружила вокруг станции, ходила по поселку, искала, звала, окликала. Уран исчез…

Не стану рассказывать, как приняли мы горькую весть. Как одиноко стало всем нам, членам большой и шумной семьи…

Прошло несколько месяцев. Как–то поздним ноябрьским вечером, когда все уже были в своих постелях, я услышал странный глухой стук в наружную дверь. Или показалось? Нет, кто–то топтался на крыльце и неловко стучал в дверь. В потемках через сени я вообще боялся ходить, но тут вдруг какая–то радостная сила подняла меня с топчана, я сбросил одеяло и босиком по холодным доскам через кухню вылетел в сени, щелкнул выключателем. За дверью было тихо.

Уран! — глухо крикнул я, не понимая, как это и почему у меня получилось. И тут же за дверью кто–то забился, завизжал и дверь заходила ходуном.

Я мигом откинул громадный кованый крюк, толкнул тяжелую дверь, и черная молния кинулась на меня, обдав жарким собачьим дыханием. Это был он! Наш пес! Уран облизал меня и бросился в дом. Он ворвался в комнату, пролетел по всем спальным местам, целуясь с каждым, и даже умудрился дотянуться лапой через прутья качалки до годовалого Саши. Уран вернулся, наш бродяга, любитель катания на электричках!

Утром мы заметили, что у него поврежден правый глаз — затянут наполовину мутной пленкой. Знать, хлебнул пес лиха. А я еще взял в руки игрушечное ружье да и прицелился в Урана. Забыв, кто перед ним, он в один прыжок долетел до жестяного ствола и смял его клыками. И тут же отскочил, глухо зарычав, и спрятался за печку. А когда я решил проверить свою догадку и прицелился еще раз, он снова прыгнул в мою сторону, оскалив пасть, припал на передние лапы и тяпнул меня за ботинок.

Так вот, значит, что было с тобой, бедняга, друг мой лохматый! Вот отчего ты глаз потерял и ожесточился…

Больше я его не дразнил. Но понял тогда, что от злых людей и собаке добра не видать…

Когда изнываешь от ожидания, хочется повиснуть на чем–нибудь и дергаться, дергаться, дергаться, пока не отвалится…

Над лужей торчит угол секции забора, сваренного из отштампованных стальных полос — отходов из–под пресса. Не все пошло на переплавку, из части полос сварили секции для забора. Сколько их, таких заборов, выросло по Руси вокруг огородов и участков. А эта секция оказалась, наверное, лишней, трактором ее вдавили в грунт, а один конец торчит над лужей. Если на него наступить, он пружинит. Значит, можно на этой штуке покататься. Ра–раз–раз, и еще, и еще… Качаемся по очереди весь день. Ждем не дождемся. Чего же мы ждем? Пирожки с повидлом, по пятьдесят копеек штука. Позавчера в школе велели принести деньги желающим полакомиться пирожками. Наскребли, выклянчили, высыпали из копилок, нашарили по карманам родительской одежды, принесли, сдали и вот… Ну и где они, наши пирожки, пекари–обманщики, куда вы их девали, кому продали? У школы — детский муравейник. Виснем на деревьях и заборах, прыгаем через канавы, играем в отмерного, в расшибалку и в «опристенок», проигрываем и умножаем пирожковую валюту. Нам сказали идти домой, объяснили, что пирожки будут завтра. Но мы не расходимся, мы продолжаем кишеть и тараканиться у школьных стен до сумерек. И только темнота разгоняет нас по домам.