А у тети Дуни квартировал капитан интендантской службы, смазливый чернокудрый и голубоглазый военспец по продовольствию. А как, видать, продовольствия под его началом было в избытке, то каждый вечер стол накрыт, женщины (блябли и мамошки, как определяла тетка Дуня), водочка и винцо сладкое, патефон — в общем, тыловой блуд и угар.

Тетка Маня входит тенью к Дуне на кухню, открывает дверь в залу, а там компания веселится и дым столбом. Как увидела она разгульную не по времени сцену: за столом красавец–капитан чернявый в обнимку с разодетой женщиной, а рядом еще офицера? с бабами, портвейны всякие на столе да закуски дорогие, так что–то у нее внутри оборвалось, струна лопнула, всю затрясло ее в истерике, закричала она:

Сволочи! Вы тут жретя. А на фронте люди вместо вас гибнут! Гады! Паразиты!

Ненавижу! Схватила из–под рукомойника таз, полный помоев, и ливанула их на стол, на пьяную компанию. А интендант вырвал у Маруси таз и саданул его краем по больной голове тетке нашей. Она и упала с глубоко рассеченным лбом на пол, кровью залилась. Интендантишко перепугался, вытаращил свои голубые глаза, засуетился. Женщины бросились поднимать Марию Николаевну, а она без чувств. А тут на крик весь дом сбежался. Послали за врачом. Приехала «скорая», доктор осмотрел рану — надо зашивать. Дело серьезное. Что случилось? Ему доложили. Он был дисциплинированный по военному времени, вызвал милицию. Явилась милиция, поглядела. Доложила в военную комендатуру. Пришли забирать компанию. А тетку Маню повезли в больницу швы накладывать.

Хана интенданту? Нет, не хана. Кто нанес удар? Женщина–красавица вышла вперед и заявила, что это сделала она из ревности. Но машинально. И умоляюще смотрела на всех, чтобы капитана не выдавали. А он молчал, подлец. Женщину увели. А интендант вскорости исчез куда–то: то ли на фронт, то ли в иные края. Тетя Маня ходила по дому с перевязанной головой и все охала. Вот эти бинты я помню.

Вскоре после войны гостила Лида на каникулах в Моршанске, как всегда. Наверное, был там и я. Ты помнишь, спрашивала она, рассказав эту историю, зашла к нам во двор женщина и говорит: здравствуйте, а вы меня не узнаете? Осунувшуюся, поседевшую, Лида все–таки вспомнила ее. Я была у вас в гостях, у капитана, был такой случай. А откуда вы? Вот, вышла из тюрьмы… Отсидела за красавца…

Господи, ее, оказывается, за тетку Маню осудили, а никто и слыхом не слыхивал, не знал — не ведал. Отбыла срок и вот искала концы, нет ли у нас каких сведений — известий о красавце–интенданте. Да нет, уехал сразу после того, и все. Да…

7 января 1942 года в Моршанском родильном доме эвакуированная москвичка Клавдия Николаевна Чичева благополучно разрешилась вторым живым младенцем мужского пола — моим братом Евгением. Женя, Женечка, Евгеша, Жендос–корявый нос, поросеночка унес… Весу в младенце было более четырех килограммов, басистый светловолосый.

Мы его разглядывали: белобрысый, как Володька, сказала Зоя. Клаш, ты с кем согрешила, признавайся, муж темный, как цыган, сама темная, а этот в кого? — подначивали сестры. Клаша слабо отмахивалась от насмешников — да ну вас! — и совала в кричащий Женькин рот левую грудь, охая и хватаясь за правую. У нее начиналась грудница. Она вообще не могла похвастаться крепким здоровьем: росла слабенькой и болезненной, периодические роды ее подламывали, открылся ревматизм.

Ей прописывали кагор, который брали в аптеке по рецепту. Лекарством считалось в то время сладкое темное вино.

Удивительно все–таки распорядилась природа. Первенца своего Витю, которого не донесла она до больницы из подтележного комфорта строителей светлого будущего, она родила 7 января, на Рождество Христово. Через три года 6 марта Клаша принесла из Перовского роддома Лиду. Прошло еще четыре года — пришел мой черед явиться на свет 5 января, за два дня до Рождества. Ну, отсчитаем еще четыре года — и снова Рождество, 7 января и рождается брат мой Женька. В марте 1946 должна была родиться еще одна сестричка, но мама ее не доносила и родила неживой. А в конце 50‑го, 24 декабря, почти через четыре года наша семья выросла до семи человек, в качалке запищал последний сын — брат мой Сашок. Все мужики у нас в фамилии, кроме отца, — Козероги. А он Рак — в самой серединочке года, 5 июля.

Мой сын Иван тоже Козерог, как и Сашкина дочь Маша. Для меня эти совпадения и ритм рождения нас у отца с матерью имеют символический и какой–то мистический смысл.

Никакие примочки и припарки, никакие капустные листы не помогали. Маме с каждым днем становилось хуже и хуже. Ее с Женькой разместили на печке, и она тихо стонала за занавеской. Мне запретили бегать, и я ходил по дому на цыпочках, понимая серьезность происходящего. Почему ее тогда не отправили в больницу, я так никогда и не выяснил. То ли не брали, то ли сестры боялись, что «ее там зарежут». Хотя врачи в Моршанске всегда были знаменитые.

От отца приходили короткие письма. Ему быстро отписали, что Клаша при смерти и от какой болезни. Как отцу удалось отпроситься, не знаю, но он примчался. На два дня. Его театральный друг дал ему адрес военного хирурга, который служил в расквартированном в Моршанске госпитале. Совпадение — как чудо. За два дня он все успел. Это были единственные в жизни дни, пропущенные им на работе по уважительной причине.

Приезд отца помню замечательно отчетливо. Открылась дверь из сеней, и в клубах пара вошел большой человек в черном кожаном пальто, от которого пахло морозом. В руках он держал большой темно–серый фанерный чемодан. Он поставил его на пол.

Отвернул поднятый каракулевый пристяжной воротник, снял свою каракулевую папаху и заплакал: Д–д–етычки мои… Зоя и Лида завопили каждая свое и кинулись к отцу.

Мама, услышав его голос, застонала за занавеской. Из–под нее показались мамины ноги в спущенных чулках в резинку.

Я стоял, замерев и сунув пальчик в рот. Мне стало жарко в шерстяном костюмчике, сшитом мамой еще до войны. И никак не мог понять: кто этот плачущий дядька.

Забыл отца, забыл за время разлуки. Он схватил меня в охапку, поднял, смачно поцеловал, уколов щетиной, прижал к холодному пальто и выдохнул мне в ухо: сыно–о–к!

Папка! Папка приехал! — заорал сын от радости, что вспомнил и что вот он, здесь, рядом.

Как помогали отцу раздеться, как он здоровался с мамой, что говорил и что делал — все это мимо детского внимания: им полностью завладел фанерный чемодан. А его уже положили на венский стул с гнутой спинкой. И вот отец достал ключик и вставил его в замочек: грум–грум. А потом щелк–щелк. Язычки замков отлетели, и поднятая крышка чемодана прислонена к спинке стула. И, наконец, с шорохом сняты газеты, прикрывавшие содержимое. Все ахнули: там по выгороженным из картона отделениям лежали конфеты, печенья, зефир, пастила, сухая колбаса, консервы и еще какие–то кулечки и пакетики — желтое, розовое, голубое, оранжевое! Все это из своего артистического пайка отец откладывал и копил для нас. Зайдясь от восторга при виде такого ароматного и вкуснейшего цветного богатства и задохнувшись от предвкушения, Руя выпалил: и это все мне?! Тетьнастина кухня затряслась от хохота. Смеялись сестры, гоготали братья, заливались тетки, даже мама улыбалась, придерживая больную грудь — ей–то уж смеяться было невмоготу.

Смешно кхыкал отец, вытирая ладонью слезы. А ребенок стоял и не понимал, отчего они все смеются? Жадина ты говядина, Руя, отсмеявшись, сказала Лида. И тогда я заплакал…

Иван Павлович, заикаясь и жалостливо поглядывая на всех, заговорил о том, что вот надо как–то найти хирурга очень опытного и неловко вертел в руках бумажку с адресом. Так это ж рядом, надоть кому–то пойтить, боязливо сказала тетка Настя, и по голосу ее и по выражению лица всем стало ясно, что она идти опасается. Иван Палыч, а сам–то чего, в упор спросила Дуня. Иван начал что–то мямлить в ответ.