И начались опасные забавы: мастырили поджигные наганы из загнутых пистолетом трубок. Нижняя часть расплющивалась, становилась рукояткой, еще лучше — прикручивалась проволокой к деревяшке с желобком под ствол. В стволе ближе к месту изгиба пропиливалась щель, в ствол набивался порох, загонялась «пуля» — дробина или кусок гвоздя, шарик от подшипника. На щель стрелок клал кусочек пороха и подносил горящую спичку, направив наган в цель — дерево, пустую бутылку или консервную банку. Бах! И если целился метко, бутылка разлеталась вдребезги.

Жуткое дело. Трубка могла взорваться в руках. Я по малолетству такого оружия не имел. Когда подрос, наганы мы уже набивали серой от спичек, щелей не прорезали, а вставляли в ствол длинный изогнутый гвоздь на резинке. Оттянешь гвоздь, поставишь на излом, жмешь на резинку, как на курок, гвоздь срывается, бьет в серу — выстрел, гвоздь вылетает, резинка пружинит и гвоздь больно бьет по руке.

Наган стрелял не сразу, надо было повторить операцию несколько раз, пока сера от удара гвоздя не взорвется. Чтобы не пораниться, стреляли из рукава — техника безопасности. Находились умельцы мастерить мощные самопалы с огромным гвоздем и упругой противогазной резинкой. И бывало трубу разносило взрывом и гвоздь–боек под действием пружины рвал сухожилие между большим и указательным пальцем, уродуя руку на всю жизнь.

Другая забава — выкопать лунку под консервную банку, пробить гвоздем в ее днище дыру, заложить в лунку пороху, вбить банку в землю ногой, утрамбовать края, вставить в дырку макаронину пороха, поджечь на проволоке концы в тавоте, выкраденные на линии из вагонной буксы, поджечь порох и успеть отвалить подальше.

Взрыв! И банка летит вверх метров на тридцать. Примитивные военные игры. «Боевые патроны — вот игрушки мои…»

Кидали в костер тупорылые патроны с красными головками, отбегали, ложились на траву, зажимали уши ладонями и ждали взрыва. Бах–бах–бах! Здорово, как на войне!

Я катался на своем довоенном трехколесном велосипеде со стальным седлышком по тротуару вдоль «забора» Ивановских и надыбал в кусте сирени какую–то круглую железяку; остановился, подошел к находке. Непонятная штука, как колбаса с железным хвостиком. Поднял — тяжелая. Понес к велосипеду. Когда садился, уронил находку на землю. Поднял ее, водрузил на колени и поехал к дому. Колени вверх–вниз, вверх–вниз…Колбаса железная на коленках переваливается. Везу добычу, поддаю ее коленками, приловчился, рационализатор. Сворачиваю на дорожку к крыльцу. А на нем мама беседует с высоким немолодым солдатом. Его помню четко: лицо сухое, узкое, небритый, глаз один красный, прищуренный и слезится, словно в него соринка попала. Ма! Смотри, что я нашел! И стоп у крыльца. У солдата больной глаз расширился, лицо еще больше вытянулось. Он схватил мою «колбасу». Где взял?

Нашел, моя! Это тебе не игрушка. И суёт её в карман шинели. Где нашел, покажи.

Поехал, показал. Он пошарил под кустом, осмотрел другие и пошел через дорогу, перебрался через канаву и полез на насыпь к эшелону…

Вечером мама доложила отцу, что я нашел мину от миномета и таскался с ней по улице. Война подула в затылок смертельным ветерком…

«Артналет» не забывался долго. И с каждым разом этот жуткий случай, который слегка обозначил нам лицо войны, вспоминался исключительно в смешных картинках:

и форточка, и дядя Леша на фанере, и тётка с тазом, и звонок в милицию: «Немцы бомбят химзавод!..»

Между мостовой и канавой выкопали огромную противопожарную яму с холмами вынутой глины по краям и залили ее до верху водой — мало ли что еще может случиться на линии. Через несколько лет ее засыпали за ненадобностью. Как говорится, обжегшись на молоке… А яма стояла пока, обрастая пучками травы, поджидала меня…

Как–то в конце лета я играл в одиночестве над ямой на куче глины. Как играл?

Кидал в воду комки и камешки. Плюх–плюх. Потом стал пихать вниз глину ногой, другую поджав под себя. Яма, куча. И я на вершине. И никого вокруг. Ни в палисадниках, ни на улице, ни на линии. Даже паровоз не пыхтит. Ни звука. Пихал, пихал глину и незаметно сполз чуть–чуть. Испугался, встал на колени — очень наверх захотелось, и вместе с глиной поехал вниз. Я цеплялся руками за грунт, извивался, болтал ногами. Все больше помогая этим самым движению к краю ямы. И вот сандалетки коснулись воды, я заорал и в последний момент ухватился за пучок травы, выросшей из глины на краю ямы.

За кучами грунта меня не видно и не слышно. Но все–таки услышал и заметил бедолагу рыжий агент Валентин Петрович, вышедший с территории завода. Он успел подбежать, схватил Рую за руку и выдернул, как морковку. И отвел его домой, захлебывавшегося от рыданий. Там и получил любимый сыночек взбучку от отца, выслушал все поучения и назидания. Но в них уже не нуждался, я все понял и так, Руя–утопленник. Ангел мой хранитель дал мне этот пучочек травы, за который я ухватился. Сколько таких пучочков было потом по жизни. Ангел Христов! Спасибо тебе за спасение и прости меня за вся мои прегрешения, аще совершил я в жизни моей.

«Дупелю–купелю» за мое спасение и второе рождение было выпито потом немереное количество.

А на фронтах продолжалась битва, гигантская сшибка нашей и вражеской стали, русской и немецкой силы… На Пролетарской улице — свои страсти и битвы, действия жизни, вроде бы с той, главной битвой не связанные. Нет? Но в жизни все взаимосвязано, все предопределено.

Шестиметровую комнату заняли. У нас появилась новая соседка тетя Сима Гирш.

Полная в теле, большеротая, молодая, веселая и говорливая. Ко всем имела подход, быстро входила в доверие, советовала, гадала на картах, а для себя приглашала тетку–гадалку. Эта красивая тетенька, деловая и суетливая, вызывала у меня интерес, меня как магнитом тянуло к ее двери. И все хотелось выяснить, где же она работает? Нигде, ответила мне Зоя, шахер–махер. И не лезь туда.

Халат у тети Симы, или Симки, как ее все стали называть, был шикарный, черный шелковый в цветах — георгинах. Из немецких трофеев. Под ним — розовое, тоже немецкое шелковое белье. Она не стеснялась детей и взрослых, носила халат нараспашку, ходила к нам поболтать, садилась на стул, широко расставляла ляжки и та–та–та — как из пулемета — обо всем. Все знала, всему спешила научить первого встречного–поперечного.

Симка, ты бы закрылась, упрекала ее мама. А, Симка махала рукой, какая разница.

Так ведь дети же! — пыталась урезонить ее Клавдия Николаевна. Он еще ничего не петрит, махала Симка рукой в мою сторону.

Ой, как она ошибалась! Мы уже давно все «петрили», как себя помнили, так и петрили во всем, в чем нам петрить еще не полагалось, во всем, что вокруг нас происходило, куда глазенки и уши детские доставали, вплоть до того, чем и как делают детей. И свои будущие «орудия производства» тщательно исследовали и изучали по инициативе Славки Молочникова у нас под терраской в компании с соседскими девчонками. В свой час и Женька освоил эту исследовательскую лабораторию, в которой гладил девчонкам животы холодным утюгом, за что получил прозвище Доктор. Он и стал врачом, замечательным хирургом, незабвенный брат мой Женька.

«Петрил» я и по поводу шахера–махера. Им занимались и наша тетя Маня–Цыганка и Кутиниха. А вот тетя Лена Ивановская не занималась. И Анна Васильевна Хлебникова — нет. И я уже начал понимать и постигать азы экономики социализма и криминальной экономики. И почему тетя Сима ест копченую колбасу, а Ивановские — холодную картошку в мундире без масла. Обколупливают коготками кожуру и едят без соли, а Юрка Ивановский сидит с голой попкой на окне в драной рубашенции до пупка, лижет эту картофелину, и не только лицо в картошке, но и пиписка. Я видела разницу в жизни, и мне было стыдно и горько, и находились неожиданно злые слова, и тогда, и сейчас.