А про детство свое отец рассказывал очень скупо.

Семья была большая у деда моего Павла Григорьевича и бабки Ульяны: сыновей трое — Петр, Михаил да Иван, дочери Мария и Варвара. Дед обличьем на цыгана смахивал.

Когда вышел фильм С. А. Герасимова «Тихий Дон», мама, увидев на экране телевизора главу семейства Мелеховых с серьгой в ухе, воскликнула: ой, точно ваш дед Павел!

Деда на селе так и кликали цыганом. А сестра отца тетка Маша не раз говаривала, что дед цыганом был, черным, одним словом. В общем, лицо кавказской национальности.

Вот так рождаются песни–легенды. Но если все правда, значит, во мне восьмая или шестнадцатая доля кавказской крови. Я этому не верил: жили мы по–русски, веры все православной, жены у Чичевых, до какого колена помнилось отцу, были русскими.

Но вот однажды случилось со мной. Поехал я в командировку в Нальчик. А оттуда завернул в Северную Осетию в Орджоникидзе погостевать к добрым друзьям Рапутовым Борису Михайловичу и Варваре Тумасовне. Ну, конечно, экскурсия в горы, через ущелье, знаменитая горная электростанция, «город мертвых» — древние северокавказские могильники, уже распотрошенные нашими рукохваткими соотечественниками — туристами–мародёрами. И стоял я потом на горной дороге и смотрел вниз, на окультуренные крестьянами склоны, разглядывая причудливые очертания невысоких северокавказских вершин, убегающих в сторону России, в долины… И вдруг перехватило дыхание от неиспытанной ранее красоты и радости, сердце сладко защемило, будто жил я здесь когда–то давно и вернулся в края родные после немыслимо долгой разлуки. Что это? Зов той самой капельки горской крови или просто сила впечатлений от встречи с землей, не виданной ранее? Так сладко щемит до сих пор по утру сердце, когда вижу во сне дом моего детства, давно раскатанный по бревнышку бульдозером. Или это голос из древнейших времен пращуров моих, праславян — ариев, возвращавшихся после тысячелетних скитаний на земли предков? И я стоял уже здесь тысячи лет назад?

Как глубоко меня занесло. А я еще не родился. Маме моей всего два годика. А девятилетний Ванятка Чичев уже поет в церковном хоре в дискантах. Талант был у Вани, Богом данный, — голос. Уйдет, бывало, в поле и поет там, заливается.

Сказывали мне, что так было… Какие ветры унесли тот голосочек, а какой траве–мураве он затерялся, отзвенев? Послушать бы…

Отец, бывало, выпьет и начнет детство вспоминать… Рассказчик он был никудышный, говорил, как объясняла мама, «под титлами». Она одна его понимала…

Я, сынок, Карего кусал! — а у самого в глазах слезы…

Какого Карего, пап? Коня нашего. Топить надо вот. Дрова где? В лесу. Наши дрова.

Напилены, не все вывезли. А тут кончаются. А мне сколько? Десять лет. А–а–а, ты говоришь. Большой уже, значит. Езжай в лес, велят. А зима. Запряг, ну и… Озяб в лесу. Нагрузил. А обратно высоко больно. Но, но, я его кнутом. Плечом подпираю.

Осклизается, глаза выпучил… Кто, ты? Зачем. Карий, конь то есть, копытами.

Плачу, умоляю: Карий, давай, ну давай, миленький, давай. И волки чудятся. У–у–у-у где–то воют. Страшно. Озлился, хвать зубами за бок. Кто, волк? Да погоди ты… Я Карего. За бок. Зубами впился до крови. Он к–ы–а-к от боли рванет, вымахал наверх. Стоит, кожа у него вздрагивает. Косится. Обиделся. Прижался и поцеловал, где кусал… Прости, Карий… Эх, сы–ы–но-о-к! Ничего–то ты не знаешь… И заплачет горько…

Когда на даче дрова колю да печь топлю, все отца вспоминаю да приговариваю: я Карего кусал…

Мне кажется, что иногда слышу голос того дедка, доморощенного историографа нашей фамилии, что ехал с Лидой в поезде: энтих Чичевых–анпериалистов всех надоть было в распыл. Одного Ваньку токмо оставить…Ен не такой, как все, в ем талант был и чудь…

«Ампериалисты» действительно дом имели каменный. Если верно мне указали в 1993 году в Карелях, он и до сих пор стоит — почта в нем. А вот там в подвале у них работали, обувь шили, сапоги… Я зашел со двора, поглядел на полуразрушенный, полузасыпанный вход в каменный подвал. Это когда же было? Больше моей жизни назад. А мне давно за полвека. Насыпал несколько горстей сухого чернозема в целлофановый пакет (отвезу отцу на могилу), приятель мой журналист Анатолий Рогожкин сфотографировал меня на ступенях почты — родовой недвижимости, потом — у стены амбарной, хорош дедов амбар, до сих пор служит людям, и уехал…

Чичевы (по–уличному Викины), как и все в Карелях, крестьянствовали, но еще и сапожничали: дети над колодками сызмальства сидели, обнимали коленками сапожную лапу. Осенними да зимними вечерами тачали сапоги всем мужским фамильным составом;

не исключаю, что в этой викинской артели состояли и некоторые сельские сапожники:

наемный труд, сплошная политэкономия. Но об этом никогда от отца не слышал.

Другое он рассказывал. В 14 лет сшил сам первые сапоги. А вот как выкраивал их, когда дозволили ему впервые провести эту операцию самостоятельно. А погулять–то хотелось мальчишке. Вот он и «смикитил»: резану–ка сразу две кожи с одной выкройки! Да только кожи положил просто одну на другую, а надо было нутро к нутру — вот и вырезал две заготовки на два левых сапога. Коли начал «микитить», домикить до конца! Учили колодкой да все по башке. Но отец вспоминал об этом со смехом и очень гордился, что шил с 14 лет…

«У энтих анпериалистов и батраки были, горбили на них.«…

Немец у них пленный стоял на семейных хлебах. Мне не приходилось читать или слышать — только вот от отца узнал, что для экономии расходов на содержание пленных в первую империалистическую царь–государь раздавал пленных по зажиточным семьям на прокорм и работы. Нет, кажется, в фильме Б. Барнета «Окраина» есть такой эпизод. Наверно, не выдуманный. В бедную семью пленного немчуру не определишь — ей самой на харчи не хватает. Нет, надо к тем, кто живет посытней, у кого провианта излишек. И у деда Павла был на постое Ганс или Фриц, кто помнит, как его там звали. В 1915 году отцу девять лет исполнилось, в июле. У Ванюши с германцем дружба возникла и взаимная любовь. Немец с удовольствием слушал, как Ванюша поет, одобрительно кивал головой: гут! феноменаль! карашо! И приговаривал:

Ванька! Ты есть талант! Надо учись! Артист! И, посасывая глиняную трубочку, щурился и восклицал: Опера?! Опера?! Последние слова Ваня не понимал и не ведал, что они были пророческие.

Отец родился в 1906 году; тогда же была освещена и открыта в Карелях новая церковь, о чем можно нынче прочитать на привернутой к ней доске. Стоит папина ровесница, унося под облака кресты. Где–то застыл, притаился в ее сводах дискант Ванятки Чичева, здесь он начал петь в церковном хоре, постигать певческую грамоту и церковную службу.

Семья росла, работала. Всей фамилией пахали и сеяли, на сенокос да на жатву выезжали. По осени — это отец отчетливо помнил и любил пересказывать — отправлялись на заготовку грибов. Я и в детстве дивился и сейчас дивлюсь, потому что так в нынешних лесах нынче не получается. Везли в лес на телеге пару бочек, соль да камни для гнета. Девки, молодухи и дети с корзинами расходятся, а хозяйка, бабка Ульяна, с кем–нибудь у воза остается. Им сносят добычу: грузди, рыжики, волнушки, высыпают из корзин в телегу и снова за грибом. Ульяна очищает шляпки от листвы, иголок да земли, обдувает и укладывает слоями в бочку, не забыв поперву насыпать дубовой листвы или смородиновой, из дому прихваченной.