Все отдали соседям по коммуналке, заселенной к тому времени матерями–одиночками.

А им тоже ничего не понадобилось. Что брать–то? Все старое да ветхое, шкаф довоенный, 30‑х годов, а на дворе 80‑е. Катька — соседка — вывалила из ящика на пол барахло, увидела бордовую выкройку — может, ее мальцу сгодится? Подергала ткань за края, а она и расползлась. Выбросили заветный несшитый костюмчик вместе с остальным мусором на помойку. Где ты, счастье несметанное, несостроченное?

В конце лета 1943 года Большой театр двинулся в столицу. Отправили его водным путем. Не знаю, как добирались до Москвы солисты — народные и заслуженные, а балет плыл на теплоходе «Михаил Калинин», хор — на «Володарском». Деталей каютно–палубной жизни, убейте, не помню, в подробностях рассказывать не могу. Сцены пароходного бытия перебиты в дальнейшем похожими сценами из многочисленных художественных кинофильмов, перемешались с ними и представляются смесью пестрых видений ярких одежд, парфюмерных благовоний, вкусных запахов ресторана–столовой, бесконечной водой и дальними береговыми пейзажами большой Волги. Опять кадрами: колокольня на близком от берега взгорке и добела выжженные к ней тропинки по зеленой траве.

Ярко: стоянка у какого–то причала. Глазеем с палубы на воду. Рядом — лодка, в ней дед ловит рыбу: к корме прилажен длинный шест с круглой, огромной, на проволоке сеткой. С боков сетки к концу шеста веревочные крепления протянуты. В руках рыбака веревка, также привязанная к концу шеста. Это подъемник, обыкновенный подъемник, но ведь надо еще много лет прожить, чтобы узнать, что это за снасть. Сначала я увидел, как дед потянул за веревку, и из воды вынырнула сеть, а в серединке ее прыгали серебристые рыбешки. Ой, что это прыгает? Рыба, не видишь, что ли. Ничего ты еще не знаешь, Руя. Знаю! Это вобла! Ха–ха–ха, потешается театральная публика.

Рыбак подтянул к себе сеть, вынул улов и снова «закинул невод». А сверху, с палубы публика глядела и ждала, когда он опять поднимет сетку. Ну, давай же, тяни! — закричали ему нетерпеливые хористы. Он их не слушал, степенно, не торопясь, сворачивал свою козью ножку. Как дядька–инвалид в подвале у тети Кати.

Попыхтел, подымил и вытянул, наконец, закидушку. Пустая!

Дед выбрал якорек и отгреб подальше от назойливых глаз пассажиров. Я тоже не люблю, если смотрят, когда я что–то делаю. Упрут руки в боки, да еще и советовать начинают, подсказывать — участвовать. Поэтому никогда не играю в огромные санаторные шахматы: вокруг играющих сразу собирается куча специалистов — карповых и каспаровых. Мой товарищ художник Владимир Рукавишников любил приговаривать: знаешь, почему детей днем не делают? Не будет никаких детей, советами замучают. Крик души старого пейзажиста, проведшего немало часов на этюдах.

Рыбак отплыл подальше и снова опустил в волжскую водицу свою снасть. И поймал, да такую рыбищу! Я видел, как прыгала на сетчатом круге, словно циркачка на батуте, серебробокая пленница.

Невосторженное в памяти — шлюз. Черно–серые стены, жуткий мрак, напавший на каюту, шум воды, скрип буферных бревен и где–то далеко наверху живой свет.

Пароход медленно поднимается к солнцу, как из преисподней. А потом палуба вровень с опалубкой шлюза. Смельчаки перелезали через поручни и бегали по деревянному настилу вдоль теплохода, бахвалясь своей отчаянностью. А между пароходом и стеной — узкая и глубокая страшная щель. А вдруг как зажмет кого–нибудь?

Жутко. Безумная фантазия кидала меня вниз, в этот страшный простенок, и я представлял, как превращаюсь в лепешку между бортом корабля и стенкой шлюза.

В Рыбинском море запечатлелась накрепко вершина колокольни над безбрежным водным простором. Откуда? Кто–то на палубе объяснил, что когда строили канал Москва–Волга и создавали это море, затопили город Мологу. Я тогда не понял, не понимаю и сейчас. Зачем?

На «Михаиле Калинине» вышла какая–то поломка, и он последние километры шел на боку. И наш «Володарский» встал на рейде ввиду Речного вокзала, и мы ждали до ночи, пока кособокий пароход подводили к причалу и выгружали пассажиров.

Запечатлелся шпиль речного вокзала, который мне теперь всегда при встрече с ним напоминает о нашем аквапутешествии. Темнело. Зажигались огни на пароходах, бакены на реке и звезды в небе. А нас все не пускали к причалу. Только поздно ночью наконец–то, медленно шлепая плицами, «Володарский» отдал швартовые у конечной точки нашего путешествия. Все!

Швартовые концы намотаны на кнехты, сходни спущены. Здравствуй, земля московская!

А до Новогиреева ой еще как далеко! И как добираться? Добывание транспорта, чтобы что–то куда–то перевезти, для меня всегда представляло очередное преодоление комплекса, связанное с душевными адскими муками. Подойти к шоферу, открыть рот и сказать, что нужно, — работа не по мне. Сколько я по жизни натерпелся с доставанием транспортных средств для переезда на дачу, с дачи, на новое место жительства, из мебельного — диван доставить или холодильник — уф! А комплекс этот я унаследовал от отца.

Через годы понимаю его и сочувствую ему. Как удалось в тьме кромешной разыскать ту полуторку, что взялась нас доставить от Речного вокзала через всю Москву в Новогиреево — одному Богу известно. Я сидел на узлах рядом с Женькой, который ныл и требовал у матери грудь. Малому больше полутора лет, а от груди еще не отняли: мам, дай си–си. Вот бесстыдник, бычок лобастый. А Лида с Зоей советовали маме не баловать парня. Женька орал и получил, наконец, свою заветную титьку.

Что только ни делали, чтобы его отнять то груди: мазали ее горчицей — все равно сосет, уговаривали — кулачком отпихивался. И только в 2,5 года Лида нарисовала гримом на маминой груди рожу. Мам, дай! Мать распахнула халат: на! Аа-а — испугался рожи и больше не походил. Вот изобретательница!

Я сидел на узлах, вертел головой, разглядывал темные очертания кустов, каких–то строений, силуэты сидящих людей, всплески и звуки ночной портовой жизни. Темно, ветер шелестит листвой, и в памяти возникают наш сад, бомбежка… Тревожно и неуютно. Некомфортно, как приятно говорить теперь.

Загудел мотор, подъехала и остановилась машина. Из кабины выпрыгнул отец, веселый и довольный, что добыл транспорт. Полетели в кузов чемоданы, узлы, дети.

Отец подсадил маму, Зою, одним махом Лиду и туда же, в кузов, подал Женьку, потом меня.

Поехали, затряслись по булыжному шоссе. Я сидел между узлами на чем–то мягком, мне было удобно. Только и помню Женькину голову в сине–белой полосатой шапочке с помпоном, который дергался на каждой колдобине. Ехали долго–долго…

Наконец остановились. Наш дом! — крикнул кто–то из сестер. Мне это едва заметное в темноте сооружение ничего не напоминало.