Я, сдерживая дыхание, поглядывал на манипуляцию брата. А он нет–нет да и ткнет пальцем в пузо и попросит произнести Руя или еще какое–нибудь слово с буквой «эр».

В ожидании и нетерпении я томился, переминаясь с ноги на ногу возле стола. Вот брат принялся скатывать из картона трубку и сшивать ее тетьнастиной иглой с суровой ниткой, проталкивая иглу сквозь картон наперстком. Потом он сделал трубку поменьше, попробовал, входит ли она в первую. Входит! Стал вклеивать в трубку какие–то круглые стекляшки. Когда они лежали на столе, я потянулся было к ним, но Валька погрозил мне пальцем. Маленький Руя не выдержал долгого испытания и от нетерпения издал тоненький неприличный звук. Валька захохотал, отчего Руя обиделся и надулся. Это Дунин горох стреляет, не будешь воровать, вот он тебя и выдал, дразнился Валька. А потом вытащил из кармана винную пробку с продетой сквозь нее ниткой и привязал ее к Руиным штанишкам со словами: а вот я тебе сделал затычку. Руя пустил слезу от обиды. А Валька хохотал довольный. Ну все, сказал он наконец, можно начинать сеанс. Иди зови всех. Я побежал на кухню ко всем, запрыгал и закричал: сеанс, сеанс! Начинается сеанс!

Табуретки и стулья расставили в ряды, публика расселась.

Валентин вставил в коробку что–то шуршащее и воткнул вилку в розетку. В коробке вспыхнул свет, а на белой оштукатуренной и побеленной стене, отделяющей залу от кухни, расплылось непонятное пятно. Зоя, погаси свет! — скомандовал Валентин.

Сестра погасила. Кино! — сказал кто–то. Валентин покрутил и подвигал трубку, и на стене возникло четкое прямоугольное изображение. Волшебная картина! Я замер.

На стенке сидел уродливый человек с усиками; верхняя часть головы откинута в виде крышки чернильницы. Он туда макал ручку с пером. Гитлер, Гитлер… — зашептали взрослые. Под картинкой размещены строчки с буквами. Валентин стал их читать. Сладко запахло нагретым целлулоидом пленки. Это был запах КИНО! Я ничего не понимал, но оказался полностью в плену у этого волшебства.

Картинка поехала вниз, и на ее место встала другая. Сцены сменялись, на стене появлялись уроды–фашисты. Валентин читал смешные складные надписи. Иногда все смеялись и произносили всякие слова про изображенных врагов. Тетя Маня вспомнила своего Филиппа Ивановича, заплакала. Я ничего не соображал. Понравилось только слушать стихи. Я оцепенел и онемел от восторга и чуда. Откуда на стене картинка?

Из ящика? И запах, дивный, волшебный запах кино остается в памяти навсегда.

В 1985 году я присутствовал на открытии выставки военного политического плаката в доме художника на Кузнецком мосту и увидел в экспозиции все картинки из детства, с тетьнастиной стенки на плакатах ведущих мастеров этого искусства Кукрыниксов, Бориса Ефимова, Виктора Корецкого. Из их произведений и составили тот военный безыскусный агитационный диафильм, который демонстрировал Валентин.

Чародейство экрана потрясло онемевшего от восхищения малыша и зародило в его душе любовь и тягу к магическому экрану.

Тетя Настя варила мыло на продажу. Нащипывала большим секачом от сухого полена лучины, ставила на предпечье трехногий закоптелый таганок, разводила под ним огонь. В большой таз загружала «компоненты»: вонючий нутряной жир, куски наколотого и сахарно блестящего каустика, что–то подливала, не упомню, может, и не добавляла ничего и водружала посудину на таганок. Через какое–то время по дому расползался гнусный запах, в тазу булькало и хлюпало. Валька меня припугивал: там Бубука плюхает. Вот вылезет из печки и тебя съест! С мылом, добавляла Зоя, и в темных углах дома мне постоянно мерещились эти бубуки и кукаши. Фантазии мне занимать не надо было. Если б знали об этом мои пугачи! Да будет вам, дураки большия, ругала их тетя Настя, заглядывая в таз, никого там нету, не слушай их, Юрочка, здесь мыло варится. Я знал, что такое мыло, но зачем его надо было варить, мне было непонятно.

Наконец она просила Валентина снять таз. Он ставил его на лавку, и я мог заглянуть, какая в нем кукаша. Кисель, говорил я, грязный. Тетя Настя разливала этот серо–коричневый кисель в два противня, прикрывала их тряпкой и выносила студить в сенцы. И все отправлялись спать.

Действо начиналось с утра. Приходила Елена Аристарховна. Масса в противнях застыла, можно было потрогать пальцем ее упругую глянцевую поверхность. Валентин, как главный в доме геометр, брал нож и разрезал мыльный торт вдоль и поперек на равные бруски, примерно так, как теперь хозяйка разрезает для гостей «Птичье молоко». Очень подходящее сравнение.

Мыло затвердело еще не полностью. Стороны брусков сверху и снизу стали уже плотными, а по срезам чернела студенистая сердцевина. Но наступало время, когда товар был готов для дальнейшей обработки. То есть маскировки под натуральное фабричное мыло. Бралась круглая жестяная коробочка с выштампованными изображением и текстом. Этой коробкой пытались надавить на брусок, чтобы получить отпечаток наподобие маркировки — хитрющий народ, эти мыловары! При этом надо слегка смазать оттиск, чтобы нельзя было прочесть надпись. Дурили, в общем, будущего покупателя моршанские коммерсанты военной поры. Жуткое дело: подпольный завод! Потом наступал черед Елены Аристарховны. Она брала кусок и внутри печати острой палочкой выцарапывала на бруске лихой вензель, похожий на подпись. Как на казначейском билете, говорила она, по–французски, фирма! Ну вот и готово мыло самоваренное!

На базаре это «американское» мыло шло нарасхват. Я пристально смотрел на самовар, ничего не понимая. Оно же не из самовара, а из таза, возражал я. Ух ты, какой умник, восклицала соседка, это мыло твоя тетя Настя сама варила? Вот и получается, что оно самоваренное. А твой самовар может варить только кипяток.

Понял?

Иностранное мыло Настиного производства поручалось сбывать на рынке тете Марусе и Зое. И Настя отправлялась туда же. И Дуня. Частное, альтернативное государственному, безналоговое запрещенное производство. Теперь это называется бизнесом, капитализмом. А тогда за него можно было запросто загреметь в тюрьму.

Эту историю я пересказываю со слов сестры Лиды. Она была уже тяжело больна и не вставала с постели. Я регулярно ездил к ней в Кузьминки, по очереди с Зоей и Сашкой, мы привозили продукты и все что нужно для ухода за больной, готовили поесть, кормили ее, стирали, убирали за ней все, что полагалось, помогал подняться и… нет, это описывать в подробностях я не в силах. Мы о многом беседовали, даже пели на два голоса: Лид, давай споем? Давай… «Старый клен, старый клен», начинал я одну из наших любимых песен, и она слабеньким, дрожащим голоском подтягивала, а я едва сдерживал слёзы и пытался о чем–то шутить… и как–то я поделился с ней, вот, мол, пишу «мемуары детства»; стал перечислять ей эпизоды, которые намеревался включить в книгу. И началось: а это помнишь, а это помнишь… Пересказал ей почти всю канву своего повествования. А ты помнишь, как тетя Маня ворвалась к Дуниному квартиранту? Нет, хоть убей. Полная тьма.

Расскажи. Ну, слушай, Руя…

Тетя Маня получила известие о гибели Филиппа Ивановича. Воевал он пулеметчиком, отступая с боями. Его второй номер после переформирования следовал на фронт через Моршанск. Отправку задержали. А с дядей Филей они обменялись клятвами, что ежели что с кем случится, сообщить родне. И адреса записали. А Филипп Иванович, напомню, уходя на фронт, наказал жене к сестрам пробираться, вот и дал своему напарнику моршанский адресок. Тот и нашел дом55 на улице Карла Маркса и принес в него черную весть. Рассказ его был краток: Филипп Иванович был пулеметчик отчаянный и храбрый. Стрелял по врагу стоя на коленях и орал диким голосом: «За Родину, за Сталина, за Матрену, вашу мать е…!». А дальше шли слова не для нежных ушей. И схватил он, стоя на коленях, пулю или осколок в живот. Из медсанбата погрузили его в госпиталь на колесах для отправки в тыл. Но состав немецкие самолеты раскрошили в щепу… Вот такая история… Тетка Маня повыла, покричала, порыдала на плечах у сестер и затихла, почернела вся и тенью передвигалась по дому.