А уж когда входил в кураж, начиналась мелодекламация. Дорого бы я заплатил, чтобы сейчас услышать его голос, как он торжественно объявляет: «Плач русского воина!», из первой империалистической войны!» В голосе появлялись дрожь и высокое напряжение. «Уж солнце померкло и дым расстилался…» — дальше не вспомнить, оживают только отдельные слова: «А там… в крови умирающий воин лежал… Противник, штыком он меня проколол… я встать постараюсь…» И что–то очень жалостливое про жену и детей, «… а битва кровавая все не смолкала…» и в конце — проклятье войне. Компания немела от его голоса, а у меня по спине бегали мурашки. Клаша смущалась, ей все казалось, что он поет и читает не так, она пыталась ему подсказывать и дергала за пиджак, осаживая отцов темперамент. Он злился, иногда в сердцах ругался.

Наш домашний туалет был чем–то утеплен и, как я теперь понимаю, оклеен агитационными лубочными картинками времен русско–японской войны 1904 года. За годы они пооборвались и обветшали, но многие сцены рукопашного боя русских воинов с самураями просматривались отчетливо: искаженные рожи врагов, лихие физиономии русских солдат, кровь на штыках, трупы япошек, взрывы, огонь — наши побеждали. И какие–то стихотворные подписи… Ну просто Агитпроп, сказал бы кто–нибудь из отдела пропаганды ЦК КПСС, побывав в нашем сортире. И то правда. Есть идеология — есть пропаганда. Нет ее, как сейчас, — нет и агитпропа, нет политического плаката, один разброд и говорильня да разруха… Когда Иван Павлович декламировал свой стих, передо мной вставали те самые картинки «кровавой битвы».

Гуляли до поздна и часто. А потом мои шли, переругиваясь, хмельные домой.

Наверное, дядя Петя принял мирную жизнь как сплошное празднование победы. И был вечный праздник. Как–то собралась у нас вся мужская часть компании. И сидели тихо наверху, на балконе, позвякивая стаканами. А мы играли в саду в колдунчики.

Прибежал кто–то из Ивановских ребят и сообщил, что на огороде у Антоновых местные «лбы», кандидаты в КПЗ, привязали нашу кошку проволокой за шею к железному колу и хотят намазать скипидаром ей под хвостом. При этом кошка должна с воплями носиться по кругу. Была такая у шпаны игра–забава, «Поле чудес» 1945 года. Я помчался, увидел, как наша Мурка тигровой масти рвется с провода, задыхаясь и хрипя, кинулся назад к террасе и, соря слезами, закричал снизу, что кошку убивают.

Вмиг мужики слетели по лестнице с мансарды. Впереди мчался дядя Петя с орденами и медалями на черном пиджаке. Он как граната влетел в круг шпаны и взорвался там кулаками, положив всех «лбов» на перекопанный после уборки картошки огород. И орал при этом: сволочи, хуже фашистов! Перестреляю всех из автомата! Остальные его товарищи успели только добавить «лбам» по паре затрещин. Кошку освободили немедленно, и она с воем исчезла в кустах…

Праздники продолжались долго…

Перед дядей Петей с фронта явилась Нюрка, Клавкина сестра. С пузом! — тут же разнесли соседки. И сразу к ней приклеили кличку Фронтовая… Ма, а кто такая фронтовая? Подруга, да? Сиди, торчок, ткнула меня пальцем в голову Цыганка, все тебе надо знать, как прокурору. Подруга… И она хмыкнула многозначительно. И все засмеялись. Ты еще при ней не ляпни.

Нюрка участвовала в застольях, но выпивала по чуть–чуть. Ходила она в раскоряку, в гимнастерке и сапогах с медалями, но главная ее награда, трофей, как трепали злые языки, все больше и больше выпирал из–под военного обмундирования.

Она родила первой. За ней пришел Клавкин черед явить на белый свет послевоенного младенца. И вот уже ее старший сын Славка, Минькин ровесник, качает на руках братика, а в комнате дым коромыслом — опять гульба, звенят стаканы… И нам по глоточку давали сладенького.

Малый орет, голодный, надрывается, у Клавки молока нет, в доме шаром покати, одна водка. Бабка пьяненькая нажует мякиша черняшки беззубым ртом, выплюнет в марлю, свернет ее дулей и сунет в рот младенцу. Тот затихнет, всосет хлеб, который всему голова, и уснет. Так и не проснулся он однажды, загибло дите, не увидев, как после войны жизнь образовалась.

И помнится сюжет–картина: идет по переулку процессия — вся компания протрезвевшая, но с похмелья, женщины в черных платках, а впереди театрально приосанившись и сделав скорбное лицо, вышагивает отец–удалец упокоившегося младенца с гробиком крохотным на белой повязке из простыни через плечо…

Никого эта смерть не потрясла, не остановила. Мне скажут: не типично. Страна поднималась, рекорды, трудовые подвиги, стахановцы, возрождение из руин, стройки, нивы, герои труда… Да. Конечно. И я слагал высокие слова об этом времени, было дело. Но эти нетипичные моменты истины нашей жизни — как раковые опухоли с метастазами в будущее. Нет ли в них корней наших нынешних бед — и экономических, и духовных? Не только радость победы досталась нам в наследство. Может, и мы творим порой нечто злокачественное, метастизирующее в будущее? Чашу с вином от уст моих отжени, Господи!

Зимней ночью наехала на наш переулок воровская банда. На розвальнях, в полушубках, с автоматами ППШ — как разведчики из кино. Только бандиты. Постучали к нам в дверь. Хорошо, она была закрыта на здоровенный крюк с вкрученной в стену кованой петлей. Открывай, мать–перемать… Кто там? Открывай, стрелять будем!

Нас, детей, — на пол. Но любопытство порой сильнее страха. И мы, пуганные «артобстрелом», — к окнам: сквозь занавески и разглядели лошадей, сани, людей в полушубках и при оружии.

Кто–то за телефон: милиция, жулики! С автоматами, грозят перестрелять! Ждите, высылаем наряд.

У Симки ночевал Ефим Абрамович. Он суетился, искал выход. Наконец предложил:

берем топоры, поднимаем крышку погреба и открываем дверь. Они входят, а мы их туда валим. Сидите вы уж, Ефим Абрамович, у вас вон руки трясутся. Промахнетесь, они вас первым в погреб и завалят.

А бандиты уже в дом напротив стучат. Дядя Леша закричал в слуховое окошечко в коридоре, забранное металлической сеткой: Анна Васильевна! Не открывайте, жулики!

Хресь — удар штыком или кинжалом в сетку…

Анна Васильевна потом рассказывала: а куда было деваться? У нас полон дом ребятишек и окон–то сколько! Полоснули бы очередью… Я открыла. Они ввалились в мою комнату, потом к Ивановским, а там трое ребятишек. Посветили фонарем, поглядели — что у вас брать? Одни тряпки. Потоптались на пороге, о чем–то пошептались да и ушли вон.