Между Настей и Марусей родилась у Голубевых Марфуша, о ее красоте легенда рассказывали, а женихов–то богатых было — тьма. Но скосила Марфушу болезнь, до зрелых лет доросли только четыре сестры. И еще хорошо, говорили, в других–то семьях и больше на тот свет уходило. А у нас, слава Богу, только Марфуша да Павлушечка, мальчик, он в два годика помер.

Маруську, что мамы была постарше года на три, звали Цыганкой. Чернобровая, волосы черные, густые и прямые, рассыпные, нос точеный, в глазах озорство, зубы — жемчуга. А как танцевать пойдет да шаль на плечи накинет, возьмет ее за концы, пройдет павой да изогнется в талии — ну чистая цыганка. Стройная, длинноногая, гибкая, жаль, детей не было — бесплодной Бог уродил. Филипп Иванович–то переживал все, что нету у них никого, предлагал сироту взять какую–нибудь. Вот бы Клаша ей подарила кого из своих, хоть Юрочку, хоть нового, вот скоро и рожать ей, Господи, опять настругали с Иваном Павловичем…

Маме перед началом войны исполнилось 28 лет. Молодая цветущая женщина в интересном положении. Я всегда считал ее красивой. Тонкий изящный нос, глаза темные с прозеленью — ореховые, губы сочные, а улыбка! Что за прелесть ее улыбка с ровным рядом белых зубов. Все у нее было аккуратное; полноватая от регулярных родов, но походка замечательная, никогда не знал ее сутулой, горбящейся — не было в их породе этого изъяна. Не косолапили, не горбились Голубевы, ходили по жизни прямо. А какие ножки–то у Клаши! — приговаривала тетя Настя, — маленькие, как у царицы, 34‑й размер! Лицо у Клаши белое, на щеках румянец, если смутится или засовестится — пионы расцветают. Темно–русые с прочернью волосы она забирала в две косы и укладывала их короночкой наверху, укрепляла округлой гребенкой, либо в одну, и тогда — в пучок. Удобно и просто. Причесок не заводила. Да и муж не позволил бы такого баловства. Это для кого? — спросил бы строго, мог и поколотить.

Мама носила под сердцем брата моего незабвенного Женьку, но никто еще не знал, кто родится. Все гадали да ко мне приставали: кого я хочу, братика или сестричку?

Валька меня донимал, учил букву «эр» выговаривать. Валя, да не тронь ты его, не терзай мальчишку! Подрастет и научится. Валька вертел мне пальцем дырку в груди, говорил «гы» и спрашивал, как меня зовут. Ну скажи, ну скажи. Я терпеливо отвечал: Юла. Ты язычок–то сильней подверни кверху и прижми к нёбу, а потом воздух выпусти сильно и фыркни, как лошадь: фыр–р–р-р-р! Вот–вот, получается, давай еще. Фыр–р–р-р-р! — ликовал я. А теперь скажи: Юр–р–ра! Юллл–р–ла! Ого!

Пошло! Ну–ка, еще! Юр–р–р-ра! Теть Клав, Юрка рэ научился говорить! Ну–ка, скажи:

трещотка! А рыба? Давай! Р–р–рыба! Ха–ха–ха! А теперь — крыльцо! Маруся! Лерочка!

А теперь — Юра! И он стал приставать ко мне каждый день: скажи, как тебя зовут.

Но ведь с одного раза не отстанет. Мне сначала нравилось. Потом надоело. Ну скажи, скажи, как тебя зовут? Юр–р–ра! А еще? Отстань! Ну ладно, скажи. Не буду!

Ну пожалуйста, последний разочек. Я набрал воздуху в легкие, сколько мог, и выдохнул ему изо всей силы: Р–Р–руя! Ха–ха–ха! Руя, вот учудил. Руя, скажи: Юра.

Юра, скажи: Руя. А–а–а-а–а–а!

Так у меня появилось семейное прозвище. И прилипло ко мне на всю жизнь. Но пользовались им только самые близкие мне люди: старшие братья и сестры и друзья.

Ни в школе, ни в институте, ни далеко по жизни кличка эта не привилась. Как–то, ползая с сыном по карте мира, я наткнулся на остров Руя. Имени меня. Мало осталось тех, кто так меня величает. Ирина и Шура, дочки моего покойного друга Петра Ульяненко, который ездил со мной в 1965 году в Моршанск и очаровал теток, и они носились с ним, как с близким родственником: Петенька да Петенька, — вот они, девчонки, ласково называют меня дядька Руя. Домашние — нет. И Иван окликает нас с женой по имени: Юра, поди сюда, что ты тут накалякал (набирает мою рукопись на компьютере); Галя, не смотри ты эту муру (про советский фильм по телевизору). Ласково меня — Куст.

Морозно и солнечно. Снег искрится и пахнет зимой. На крыльце скрипнула зеленая дощатая дверь, и на свет из тьмы сеней явился ребятенок в валенках не по размеру и в накинутой на голову женской душегрейке. Топ–топ со ступеньки и на стежку, протоптанную по снегу до дальнего, в углу двора, туалета. Он для взрослых. А нам поближе. Просеменил по стежке, остановился, оттоптал в снегу у края площадочку, присел, запахнулся почти наглухо. Маленький этакий чумчик.

В узкую щелку виден двор: пара саней, клочки сена, распряженные лошади. Что–то зажурчало: конь писает. Пар идет. Сладкий запах смешивается с запахом снега и проникает в чумчик. Ой, какая пиписька конячья длинная! Посмотрел вниз на свой гвоздок, какая моя маленькая. Вдруг с треском отлетает дверь, и на крыльцо, раскорячась, выскакивает нетрезвый офицер — постоялец, безответно влюбленный в Цыганку. В галифе и сапогах, в нижней нательной рубахе. Глаза безумно вращаются, ищут что–то. А что это у него в руке? Ой, наган! Это капитан. Он вскидывает оружие и начинает палить из него по кромке кирпичей, обрамляющих верхнюю часть школьной стены. Бах, бах! Летят куски и кирпичное крошево. Выбегает старший лейтенант в гимнастерке, без ремня, хватает капитана за руку, уговаривает, кричит: ты что, капитан? В штрафную захотел? Дурак ты! Люблю ее! — вопит стрелок и отшибает последним выстрелом еще один кусок кирпича. Тот падает в снег на крыше Дуниного сарая. Капитана уламывают и уводят в дом. Там в зале накрыт стол с водкой, там малыш, игравший в уголке, на полу, видел, как этот капитан распускал под столом руки и лез тете Мане под платье, а ее рука сбрасывала капитанскую руку. А малыша угощали американскими консервами. Вкусная кубиком колбаска из банки, солененькая. Вот они уйдут на фронт, все там сгинут, останется в памяти вкус лендлизовской колбасы… Ребенок поднялся и потопал в дом. Все случилось так быстро, что он даже испугаться не успел. Сделал свое дело — оставил в лунке парящий на морозе кренделек и пошел. Потом эту ставшую ледышкой штучку лопатой перекинут в огород, а весной все перекопают.

На крыльце он остановился и внимательно посмотрел на кирпичную обечайку школы.

Вот они, сколы от пуль. Надо запомнить…

Здание таранящей нас школы, дореволюционной богадельни, было тяжелым, массивным, внутри сводчатым, словно в Грановитой палате, с глубоким подвалом.

С улицы видны только полукружья окон, свод которых выложен поставленными на ребро кирпичами. Не знаю, как сказать иначе: будто огромные окружности, нижняя часть которых утонула в земле, как иллюминаторы корабля, притопленные на две трети. В подвале стояла вода — весной и осенью. И, как я соображаю теперь, там размещались какие–то склады. Если бы не так, то и не изведал бы я того, о чем пытаюсь рассказать.

Воду решили откачать. Поставили снаружи «лягушку» — чавкающую помпу, толстый, гофрированный шланг опустили через подвальное окошко вниз. И поехали: помпа порциями выбрасывала темную воду. С водой выскакивали на свет божий и соленые помидорины. Лида любопытствовала на улице, это заметила, позвала меня. А потом уже, пацаны налетели. Сидим на корточках возле помпы и ждем очередного подарка из нутра подвального. Раз — моя, два — твоя, не хапать без очереди! всем хватит!

Так, следующий я. С опаской потянул ко рту серо–зеленый мятый комочек. Кусай, кусай, сказала Лида. Я кусанул. Во рту стало солено и вкусно. Ах, какой необыкновенный запах! Ммм! Говорят, на вкус и запах самая стойкая память. Да, так и есть. С той самой дегустации, от которой, слава Богу, не захворал, уважаю соленые помидоры, особенно магазинные, они потухлее. Незабываемое лакомство военного детства… Чем зеленее, тем вкуснее…

Валентин мастерил непонятное что–то. Когда он увлекался, делая что–нибудь, он высовывал набок изо рта кончик языка. И вот брат, посапывая от усердия и высунув язык, сколачивал из фанерок и реек ящик. В передней и задней его стенках круглые отверстия. Магические отверстия. Мои глаза были там, под его руками. Брат извлек из своей противогазной сумки, с которой ходил в техникум, электрический патрон со шнуром и лампочкой. Продел шнур через отверстие и зажал в нем патрон. Потом возился с передней стенкой, что–то там прикрепляя. У меня ведь никакого еще жизненного опыта нет, предел догадок ничтожен.