Первый телевизор появился в доме моей одноклассницы Ларисы по прозвищу Риса. Их дом стоял во втором переулке у самой поляны. И вечерами мы страдали под их окнами в надежде как–нибудь попасть внутрь. Преодолеть себя, заставить свою руку подняться и постучать в чужую дверь или окно — выше моих сил, и до сих пор кара смертная просить что–либо для себя. Но за мной стояла команда оборвышей и надеялась, и я в конце концов стучал.

Нам великодушно разрешали войти. Мы рассаживались на полу и глазели в ящик, пялились в маленький экран со шторкой ленинградского телевизора, смутно разбирая, что там происходит в этом настольном кино. Удивление было не в том, что мы могли смотреть, а в том, что кино шагнуло в дом и оно может сегодня–завтра оказаться и в твоем доме.

Родной дядька ребят Ивановских жил в Москве напротив Курского вокзала в доме, где до сих пор сохранилась булочная. Как раз в ней отец каждый день покупал по шесть батонов за рубль тридцать штука. Вот в этот дом мы и наладились ездить зимними вечерами. Удобно: смотал на электричке за двадцать минут до Курского, перешел через Садовое кольцо — и здравствуйте, мы приехали. Мы — это все племянники Ивановские, да я с ними, брат мой Женька и кто–нибудь еще, Толька Козлов например. Поднимемся по лестнице, поскребемся в дверь, нас впустят молча, без оговоров, терпят весь вечер, а мы, сидя на полу, смотрим подряд все происходящее на крохотном экране телевизора КВН‑1.

Домой возвращались поздно, тратя время дороги на обмен впечатлениями от просмотренного и обсуждение того, чем нас угощала родня Ивановских — бутербродами и чаем с печеньем.

Вот «запел гудок заводской». Его голос трудно забыть, он и по сей день гудит во мне. А когда удается услышать (теперь — все реже) известную песню: «а мы не время с тем гудком, мы с ним судьбу свою сверяли…», я считаю, что она про меня, про нас. Да, «уж не сигналят поезда, и не гудят автомобили, и, между прочим, навсегда гудок фабричный отменили», но никто не в силах и не в праве отменить память о той далекой жизни, в которой день начинался с заводского гудка, привычно кричащего над округой. В деревне — петухи, у нас — завод и паровозы: эй, люди, вставайте, на работу пора!

Моему сыну Ване было восемь месяцев, когда на него напал коклюш. Потом на нас перекинулся. И мы все дохали по очереди и сидели дома на карантине. Наконец, начали выходить на свежий воздух, на прогулки. Жили мы тогда на Краснобогатырской улице. Через соседний двор, за домами я проделывал путь до Яузского лесопарка, где под сенью Лосиного острова дышалось легче и кашель отступал.

Дальний угол того двора оказался частью старой улицы, напомнившей мне новогиреескую: клочок булыжной мостовой и старый почерневший столб на пасынках из обрезков рельсов. К столбу прибита железная табличка; на ней сохранилась надпись по трафарету: «Керосин продается по вторникам». Чем не строчка для стихов. И пахнуло детством. Вот как! сюда, значит, привозили цистерну с керосином, и народ сходился с бидончиками и выстраивался в очередь. А как же, разве можно представить ту жизнь без очередей?

А нам керосин не подвозили. Мы топали за ним в палатку возле станции «Кусково»

или за новогиреевский рынок. Стоишь, стоишь, ждешь, ждешь, мучаешься на морозе или на жаре. Подойдешь к палатке: дядь, дай покачаю. А из таких качальщиков у дяди отдельная очередь. Дождешься, схватишься за деревянный рычаг насоса, вдыхаешь благоуханный аромат керосина (кто же его не любил нюхать!) и качаешь, качаешь: бульк–бульк плещет керосин порциями в чан, из которого продавец разливает литровым ковшом топливо по бидонам. А потом скажет тебе: ладно, хорош, ты сунешь ему свой бидон, а рычаг уже в руках твоего товарища. Получишь керосин и домой, домой, бидоном по мослам колотишь.

А чаще бывало так: стоишь, стоишь, медленно движется очередь. Наконец дошло до тебя, протягиваешь бидон в окошко: пять ли… А мужик шторку сверху вниз грох — закрыто! На обед? Нет, керосин кончился. А когда привезут? А бог его знает!

Подумаешь, подумаешь и айда в Кусково или, наоборот, из Кускова в Новогиреево.

Вот и понюхали керосинчика.

Когда меня, случается, спрашивают, доволен ли я жизнью, счастливый ли я человек, я отвечаю: на мне в детстве керосин кончался. А спрашивающий в ответ: а на мне — лента в кассовом аппарате, а керосин — за одного человека до меня. Смеемся:

значит, мы самые счастливые люди на свете.

Котька и Лялькос Мухины наладились за грибами ездить. Ведрами привозили, а мы завидовали. Решили поехать с ними. Но это на электричке, значит, надо отпрашиваться дома. Табуном явились к нам на крыльцо. Мам, отпусти завтра с утра в лес за грибами. Какой лес? С ума сошли, вы еще маленькие, опасно! Теть Клав, да мы уже ездили, в Железнодорожную, не заблудимся, там просто и мы далеко заходить не будем, ягод привезем! Ну, глядите у меня!

Конечно без билетов. Но каждый должен прихватить из дому что сможет: кусок хлеба, соль, лавровый лист, пару сырых картофелин, горсть–другую крупы. И ложку — обязательно. Будем суп варить!

Выпросил у матери денег на проезд, помчался в магазин, купил стеклянную банку с наклейкой: «Соус восточный, острый». Это для супа, потому что поваром назначили меня. Умеешь варить? Умею. Ну и будешь.

С платформы — сразу в лес, по левую сторону. Тут же вдоль дороги в елках братья Мухины начали выковыривать темно–коричневые грибки: отломи трубчатую ножку, видишь, водичка — это мочушка, если молочко — молоканка. Этими мочушками да молоканками мы с Женькой, пока шли, полное ведро натолкали. Показали нам братья Мухины и как выглядят сыроежки. Благородные грибы тут не росли, их можно нарвать только в военной зоне, за колючей проволокой: вон торчат подберезовики и подосиновики. Но там часовые с автоматами. Дядь, дай грибы сорвать! Не положено!

Впереди шел Котька. Он обещал вывести нас в Салтыковку или Балашиху. Из лесной чащобы выбрались в светлую березовую рощу с короткой травкой. Ой, ягоды! Налетай!

И давай ползать на коленках да землянику уплетать; пакетов тогда не было, по совету братьев запаслись заранее алюминиевыми бидонами. Набрали мы с Женькой полбидона земляники и радовались, как привезем ее домой. Минька Кутинцев порукастей да попроворней оказался, полный бидон у него.

А когда привал, не пора? Под мощным дубом обнаружили родник, освободили ведро от грибов, начерпали воды. Разбежались за сушняком, приволокли, развели костер. Я расстелил рубашку, на нее высыпали все, что прихватили из дома: рис, горох, манку, гречку, пшено, макароны, соль, лаврушку, картошку. Чистим картошку. Вода уже закипает. Бросаю в кипяток весь припас, солю. Пробую — нормально. Густой супец в ведре томится, да не супец, а кулеш. Опять пробую — готово. Бухаю в него весь соус из банки. Острый аппетитный дух поплыл над поляной. Пацаны с ложками наготове сидят вокруг костра. Выкапываем под ведро ямку, ставим туда ведро, чтобы не опрокинулось. Садитесь, лопайте по очереди. Ложки согнули, черпаем, обжигаемся. Вкуснотища–то какая на голодный желудок! Ты, Юрец, у нас всегда будешь поваром. Не возражаю.

Вышли к платформе Кучино. Женька споткнулся на лестнице, и ягода вылетела из бидона на грязные доски. Давай собирать…

Отец глянул на грибную добычу, изменился в лице: что еще за поганки? Пап, не выбрасывай, это мочушки и молоканки, они съедобные! Котька и Лялькос едят, живые ведь! Я их сам посолю. Отварил под руководством соседки Елены Михайловны, бросил листья смородины, укроп, лавровый лист, чеснок раздобыл. Засолил, прикрыл марлей и на нее — тарелку верх дном, а на тарелку — банку с водой вместо гнета. Через неделю отец купил четвертинку, лег в саду под кустиком и навернул под водочку полную тарелку мочушек и молоканок. Вкусно, но в Карелях такие грибы не брали никогда.