повернулась ко мне и сказала чужим басовитым голосом: какая я тебе мама? Ты чей, мальчик? Как тебя зовут? Какой стыд, какой позор — чужую тетку принять за мать.

Я оцепенел и не знал, что и сказать.

Вот с тех пор я, наверное, закомплексовал. Подойти даже к знакомой соседке, постучаться в чужую комнату в коммуналке и о чем–то спросить или (не дай Бог!) чего–то попросить — там, соли, хлеба в займы — для меня было невыносимо трудно, просто невозможно. Как с парашютом прыгнуть. Хотя я никогда с ним не прыгал. Ох, как сложно преодолеть себя, перешагнуть через невидимый барьер.

Вскоре мы покинули спортзальный кагал. Нашли жилплощадь, ура! А все еще стояла зима лютая, волжская. Мы въехали в подвал, в трехкомнатное жилище с ледяными сенями. Окошки низкие, подоконник вровень с землей, стекла в плотной вечной наморозке, продышать невозможно. Посредине печь, а может, и не было никакой печи, не надо придумывать — не повесть пишешь. Мы разместились в большой комнате и маленькой спальне. В дальней комнате, где я ни разу не был, жила бывшая хозяйка квартиры русская тетя Катя с сыном Юркой, моим тезкой, подростком лет четырнадцати; с осени он учился в ремеслухе. Юркиного отца, поволжского немца, забрали в начале войны в лагерь как потенциального врага или шпиона, а затем выслали в казахстанские или алтайские степи. Я встречал потом на целине немцев–хлеборобов.

Один, вполне русопятого типа, с фамилией Фабрициус, был асом комбайнерского дела, веселый и компанейский парень, слегка приблатненный, как и все первоцелинники.

Жили у нас в совхозе, кстати, «Куйбышевском», еще два немца–механиза–тора братья Чепеки, жуткие драчуны и пьяницы с лошадиными лицами — прямо копии с фотографии вояк из альбома «Имя твое подвиг». Как напьются, так валтузят друг друга, катаясь в черной грязи. Но это было потом.

А сейчас я таращился на Юрку и пытался сообразить, похож он на немца или нет?

Говорил он по–русски, чисто да всегда весело, с шуточками. Значит, власти посчитали его по малолетству русским и оставили с матерью. А старшего сына, 16-летнего Ромку, тоже забрали в лагерь где–то под Куйбышевом. Но он оттуда дал деру. И прятался неподалеку от родного дома. Его искали, приходили к матери.

Допытывались, где сын. Не знаю. Вы же его от меня забрали. Это я должна спросить у вас, где мой сын. Взяли с нее подписку сообщить в органы сразу, как только Роман объявится. Угу, щ–щас–с-с, как теперь говорят дети.

Предупредили и наших родителей. Отец проклинал тот день и час, когда согласился сюда переехать, в этот туберкулезный подвал, трясся и молился на Иверскую Богоматерь. Эта икона стоит теперь у меня дома в нише мебельной стенки, без оклада, утерянного за годы, но не ставшая от этого менее дорогой для меня. Перед ней я прошу Господа упокоить души рабов усопших его — родителей, братьев и сестер, сродников и всех православных христиан — и простить им вся согрешения, вольная и невольная…

Ромка–немец как–то уловчился подать матери весточку; она встречалась с ним, передавала еду и теплую одежду. Чем все кончилось, мы так и не узнали. Через много–много лет Лида ездила в командировку по работе от издательства «Колос» и случайно в купе (везло же ей на эти случайные встречи в поездах!) разговорилась с попутчиком. Он работал виолончелистом в оркестре Куйбышевского оперного театра.

Так что нашлась общая тема для душевной беседы. Она вспомнила отца, его службу в Большом и т. д., стала делиться воспоминаниями о нашей куйбышевской жизни. И что же оказалось, как вы думаете? Это и был тот самый Роман! Кто–то не поверит. Я и сам не верил, но пришлось.

Лида, Лидочка, сестричка. Всю жизнь она мечтала о певческой карьере, но как–то ненастойчиво. Она замечательно, профессионально пела. Голосом обладала сильным, чистым. Знала много оперных арий, любила украинские народные песни, и я с удовольствием подтягивал: «Мисяц на нибе зироньки сяит…» А русские народные!

Как заведет бывало на издательском вечере в концерте самодеятельности: «В низенькой светелке огонек горит…» Даже привередливая издательская публика, всегда критически настроенная к творчеству «своих» артистов, замирала и искренне аплодировала. «Восхищались!» — как говаривала героиня фильма «Приходите завтра»

Фрося Бурлакова. Слушали Лиду внимательно и просили еще и еще… А она жила воспоминаниями детства о той, куйбышевской сцене Большого театра.

Детский хор эвакуированного ГАБТа нуждался в пополнении. Вот и пришлось, по команде начальства, работникам театра водить своих детей на отборочные прослушивания. Лидушке нашей скоро исполнится девять. Ее прослушали и взяли. И стала Лида Чичева артисткой детского хора Большого театра. С отцом ездила на репетиции, никаких проблем с доставкой ее в театр не возникало.

Дома сестра верещала от восторга, тараторила, торопясь передать нам свои детские впечатления от театра, репетиций, сцены, артистов и прочего театрального. Слов ей не хватало. И тогда она начинала петь все, что учила, и показывать действа:

маршировала с палочкой–ружьем, готовясь к выступлению в «Пиковой даме»: «Мы все здесь собрались на страх врагам российским!..» А потом и первый выход на сцену в спектакле, и радости, радости, Господи, сколько было радости у моей сестры! Она стала пленницей волшебства по имени Театр на всю жизнь.

Русско–немецкий Юрка где–то раздобыл и притащил в дом непонятный мне агрегат и сообщил, что будем смотреть кино. Кино? И ярко вспыхнула в памяти белая стена тетьнастиной залы с кадрами диафильмов, коробка с трубой, сквозь щели которой вырывается свет, и пылинки мечутся в его лучах.

Юрка достал узкопленочный кинопроектор! На стену была прибита отцовскими сапожными гвоздиками и его же молоточком простынь врастяжку, поставлен на стол аппарат и включен.

На простыне вспыхнул магический прямоугольник кинокадрика. Юрка извлек из мешка, в котором принес аппарат, круг с дырочками, это была, конечно, бобина с кинолентой, закрепил ее на кронштейне, потом отмотал ленту и стал заряжать ее в аппарат, щелкая какими–то штучками.

На другой кронштейн, внизу, он поставил пустую бобину, запустил в нее конец пленки и подкрутил чуть–чуть. Готово! — сказал новоиспеченный кинщик, и закрутилась фильма. По экрану двигались люди! Я занервничал, заерзал на стуле. И сначала ничего не понимал. Почему они такие маленькие, разевают рты, а голоса не слышно. Я привыкал, вживался в параметры экрана. Со мной общался Великий немой, и душа моя затрепетала и подчинилась его власти. Я видел на простыне непонятную мне пустыню, скалы и битву двух людей: юноши и великана. Великан хватал огромные камни и швырял их в противника. А тот отскакивал и увертывался. А потом он поднял небольшой камень, вложил его в какую–то веревку с ремнем и стал быстро–быстро раскручивать над головой. Вжик–вжик (я слышал звук!) — и камень вылетел из пращи (это была, конечно, она) и ударил великана в висок. Лицо его исказила гримаса боли, он взревел (я снова слышал!), кровь заливала щеку. Он прижал ладонь к ране, а кровь сочилась сквозь пальцы. Гигант пошатнулся и рухнул оземь. Давид одолел Голиафа. Где мне было тогда понять, что на экране разворачивалась известная библейская история…

После сеанса мама вспомнила, как она в деревне смотрела впервые фильм в клубе, и снова рассказала историю про тройку лошадей, мчащихся с экрана на зрителей.

С детства влюблен в кино, повторю это еще раз. Понимаю все его слабости и болезни, знаю и ценю его победы. Не восприемлю телевизионную болтовню вокруг кино, беспомощное теоретизирование и лукавые посылы режиссеров, эпигонство многих отечественных лент, чьи создатели хотят делать кино «как в Америке».

Ненавижу поток боевиковой киномуры, обрабатывающей в нужных заказчикам формах нестойкие и неискушенные души подростков–тинейджеров, чтоб пусто было тем, кто внедряет эту терминологию, в которой у нас нет ну никакой необходимости. Те, кто пытается с помощью дерьмового кино выполнить свою сверхзадачу: в массовом порядке превратить русского человека в манкурта, давно и прекрасно поняли суть высказывания В. И. Ленина о том, что «из всех искусств для нас важнейшим является кино». В эпоху безграмотности масс, не умеющих постичь печатное слово, кино становилось в руках большевистских пропагандистов замечательно действенным идеологическим оружием. Но одним и тем же камнем можно и огонь высечь для жизни, и голову проломить народу–великану, чтобы он зашатался и рухнул на колени перед Давидом с пращей из киноленты.