Нет, все, не хочу никаких пирожков. Мам, испеки пирожков с «павидлой»? Пекут в печи, а у нас духовки нет. Можно только нажарить на сковородке. Вот и нажарь, жалко что ли? А давайте нажарим и будем продавать возле школы по рублю? Ага, ты, что ли, Руя, будешь продавать? И тебя посадят. И мы будем тебе передачи носить.

Пирожки с рисом в платочке. Я не люблю с рисом, они воняют. Сам ты пукалка.

Скоро майские праздники, мама и нажарит целую кастрюлю.

Ах, домашние пироги, пусть даже с рисом, проголодаешься, сунешь руку в здоровенную кастрюлю, схватишь пирожок и на улицу. Хвать–похвать, все в нее лазят, глядишь — к вечеру посудина пустая. Да что ж вы на завтра ничего не оставили?! А ты жарь побольше. Куда ж больше–то? Вот семейка, семеро по лавкам…

В предвкушении скорого праздника я и уснул, так и не отведав в этот раз школьных пирожков.

Их привезли на другой день. В больших алюминиевых баках, холодные, невкусные, с сиротской капелькой начинки. Полное разочарование. Я получил свои четыре темные и холодные, как земля, комка из горелого теста, пахнущие подсолнечным маслом.

Раскусил один и где–то сбоку среди клеклой сердцевины обнаружил стыдливый мазок повидла. Хлопнул щеками пару раз — и готово, одного пирожка нет. И пока шел домой, сожрал в знак протеста и три остальные. Угощать этим кого–нибудь просто стыдно, успокаивал я себя.

Вечером Лида спросила: ну что, Руя, все пирожки сожрал? Отстаньте от меня! — заорал я и ушел в другую часть жилища спать.

Сын расхворался. Болел тяжело и долго. И попросил отца привезти из Москвы чего–нибудь вкусненького. У нас в буфете апельсины, привезу. Утром он уехал на работу, а сын весь день ждал отца и мысленно не один раз счищал с апельсина золотистую пахучую шкурку и дольку за долькой уминал экзотический фрукт. Снег за окном начал синеть сумерками, а отец все не ехал. Надежда угасла вместе с дневным светом, появилась тревога: а почему его так долго нет? Сын засыпал и просыпался, вздрагивая от каждого стука.

Он постучал с крыльца в дверь сеней во втором часу ночи, нетрезво переступил через порог комнаты. Его кожаное пальто было расстегнуто, пахло морозом и вином.

Апельсин? — слабо спросил сын. Небритое лицо отца исказила слезливая гримаса, он сунул руки в карманы, вытащил их наружу, растопырив пальцы, и сказал, чуть не плача и заикаясь: за–забы–ыл! И наклонился к сыну, чтобы поцеловать его: де–де–ты? чка моя! А–а–а, закричал сын, врун, врун, обманщик! Вцепился пальцами в колючее лицо и оттолкнул его от себя. Отец чмокнул два раза воздух, выпрямился, криво и конфузливо улыбнулся: мать, забыл, как же это я … Ты много чего забыл, сказала старшая дочь, иди, раздевайся и садись есть.

Он сидел за столом, хлебал борщ. Сын смотрел, смотрел на него из угла с дивана, потом тихо сказал: сам ты детычка. Повернулся на бок, уронил на подушку слезу–обиду и сладко заснул.

А сестры стали называть и отца, и сына детычками. О, детычка идет, шесть батонов и тридцать котлет везет. Руя, детычка, ты когда сядешь за уроки?

Это марка приемника. Высокий оклеенный синим дерматином ящик. С прорезями на передней стенке под динамик и кольцо, градуированное на диапазоны волн. Крутишь ручку, и вращается шкала–кольцо, подсвечиваемая изнутри маленькой лампочкой. В начале войны все приемники было приказано сдать. А после Победы их вернули, как ни странно, и наш СИ‑235 занял свое прежнее место на столе, рядом с книжной этажеркой.

Я воспитан радио, и моя любовь к нему, как говорится, до гроба. Я слушаю его и вижу! Вижу так, как подсказывает мое воображение, и никто не навязывает мне никакие картинки.

Магический океан эфира шумит и потрескивает. И вот сквозь фон до моего уха долетают слова ремарок передачи «Театр у микрофона»: «Входит товарищ Сталин…»

И далее разворачиваются сцены радиоспектакля, которые я вижу ясно и отчетливо. Я сделался радиоманом, воспитался и вырос на радиопередачах. А кино? — слышу вопрос. Да, и кино. Это две страсти–любви уживались во мне удивительно. Но тогда было другое кино, иной силы. В холодном, почти ледяном коробе «Гая» я смотрел «Молодую гвардию», не шелохнувшись, и лил слезы, веря каждому кадру, как верю и теперь. А на что сейчас смотреть? А слушаешь, и ничто не ограничивает фантазии. Все радиопьесы, литературные передачи, «Клуб знаменитых капитанов», эстрадные концерты — все мои. Время передачи последних я записывал и докладывал Зое, мы их слушали вместе, от чего в доме становилось весело и тепло.

Как хорошо дома! Даже в нашей тесноте. Все здесь, рядом, никто не ссорится, печка теплая, посередине комнаты горит керосинка, на ней греется чайник, я делаю уроки, одновременно слушаю радио и читаю взятую в новогиреевской библиотеке книгу — исторический роман «Московляне», умудряюсь слушать, о чем говорят в комнате и встревать в разговор, получая иногда подзатыльники. Ах, как здорово! В ногах у меня под столом лежит пес Уран и жует мою ногу, которую я засовываю ему в пасть; жует ласково, мне щекотно и я хихикаю. Это и есть счастье, честное слово.

Что грешить напрасно, счастливых, теплых мигов в жизни немало. Новогодний праздник. Или святки, когда с мороза вваливаются ряженые — Лида с подружками, — не страшные, а смешные, в вывернутых пальто с напяленными на голову шелковыми чулками: покричат, покуролесят и со смехом — в следующий дом…