Вся моршанская компания разместилась в этом гнезде. Как на нарах, сказала Кутиниха. А где билеты, поинтересовался я. Тетя Маня подмигнула мне: доедем. По проходу двигался высокий черноволосый дядька в форме, с портупеей и планшетом.

Железнодорожная милиция, опять растолковали мне. Он повернулся к нам и строго потребовал: ваши билеты. Цыганка театрально развела руками и фальшивым голосом ответила: а у нас их нету, не достали, вот племянника везу в Москву к родителям, у него отец артист Большого театра… Ваши документы, потребовал черноволосый.

Тетки радостно вручили ему свои паспорта. Это и был дядя Миша–хохол, прилепившийся по своей военной железнодорожной судьбе к Марии Кутинцевой.

Мобилизованный на Украине, он сопровождал эшелоны, уходившие на восток с ридной маты Украины, и зацепился в милиции Московской железной дороги.

Я постоянно просился вниз и бродил по проходу, наблюдая путевую непутевую жизнь.

На одной полке лежал военный, укрывшись шинелью. У стены торчала его голова, а над проходом нависали ноги в сапогах. Но уж очень он мне показался толстым. А когда я разглядел еще две женские ноги в чулках, громко откомментировал: во!

голова одна, а ноги — четыре, и пошел к себе. В купе будто граната со смехом взорвалась.

Одна ночь, и мы в Москве. Встречали нас отец и Зоя. Он поднял меня на руки, поцеловал и понес, как маленького, а мне уже — ого — шел восьмой год, через толпу в зале ожидания Казанского вокзала. Зоя поспевала рядом, а я гордо продемонстрировал, как научился в Моршанске складывать буквы в слова, и прочитал надпись над стеклянной стенкой касс: кассы? дальнего? следова? ния. Зоя захохотала и потом долгие годы подтрунивала надо мной, вспоминая мое несклепистое чтение.

Добрались до Курского, наверное, на трамвае, потом — электричка, и вот я дома.

Мама! Лида! Жендос–корявый нос! Я их узнавал и не узнавал. Как хорошо все–таки дома, даже если в нем и не все хорошо! Ура! Перезимовал и вернулся! Надо было заново осваивать родную землю, дом, сад, признавать друзей и соседей. Понятия времени и места у меня сдвинулись и смешались, мне было нелегко привыкать к родным пенатам.

А потом грянула Победа.

Едва успел очухаться после долгой разлуки, как однажды ночью, всех перепугав, заколотили в дверь, заколошматили в оконные рамы. Вставайте. Вставайте, выходите, войне конец! Война кончилась! Победа! Победа! Победа!

Повыскакивали из постелей, оделись и выбежали в темноту. Мигают фонари на линии, чиркают спичками, кто–то запалил костер, где–то взвилась ракета… Бегают, толкаются, обнимаются, целуются, плачут и кричат. Мы, мелкота, взвинченные всеобщим восторгом, радостно визжим и носимся, больше от передавшегося возбуждения взрослых, чем от сознания случившегося. Но все равно здорово.

А потом, не в тот же день, толпой собрались на поляне и, стоя лицом к столице, смотрел салют. А я все никак не мог понять, почему же из Моршанска виден московский салют? Как это так, Зоя? Чудак ты Руя, ты же не в Моршанске, а в Новогирееве, под Москвой. Не соображаешь, что ли, Прокурор? Голова твоя садовая…

Осенью победного года я должен был пойти в первый класс. А зачем? Я умею читать!

Читал все подряд: мамины довоенные учебники из серии «Школа взрослых», какие–то детские и недетские книжки. А считать ты умеешь? Умею: раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять. А сколько будет пятью–пять? Чево это? У, грамотей, арифметики не знаешь. Будешь учиться в одной школе с Лидой. Я представил себе, как шагаю рядом с сестрой, в одной руке — золотые мне обещанные шары, в другой — портфель: значит, почти как взрослый, и это мне понравилось.