А какая была проведена подготовительная работа! Все свалки вскипали, взрытые проволочными крючками. Если из заводских ворот выезжала машина с мусором и отходами, мы кидались к свежей куче и вмиг растерзывали ее в поисках медных, латунных, свинцовых и алюминиевых деталей, обрезков бронзы, проволочек, стружки — всего, что можно сдать в утиль. В театр надо было взять не менее десятки на буфет. В нем — заветное, это все знали точно.

Сидя в зале, следя за разворачивающимся на сцене действием, я забывал о буфете и обо всем — сюжет пьесы меня поглощал полностью. Декорации, актеры, представлявшие добрых и злых героев, — все вызывало восторг, замирание, негодование и слезы — мир театра, неповторимая сказка для детской души. Помню, как же я плакал, сопереживая страданиям седой, в рубищах женщины с черными провалами глаз, не подозревая, что это театральный костюм, парик и грим.

Бедняжку приковали бутафорскими цепями к декорациям подземелья, куда она попала в поисках детей, похищенных злым колдуном или ещё кем–то плохим. Слёзы лились.

Мы потели и ёрзали в креслах, ожидая развязки.

А потом закрывался занавес, вспыхивал свет, и мы летели, катясь, как по льду, валенками по вощеному паркету, в буфет, в очередь! И вот они, долгожданные рублевые булочки с кремом! Мечта, добытая трудами на свалках. И надо было заранее выяснить, сколько антрактов в спектакле, и вычислить, с учетом принесенной суммы, сколько булочек можно слопать в каждом перерыве.

В Большом театре начали восстанавливать и обновлять старые постановки, готовить новые спектакли, и отец приносил билеты — их в хоре разыгрывали по группам голосов: тенорам — столько–то, басам — столько–то. На генеральные репетиции, «для пап и мам», ходили сестры, но иногда брали и меня. А случалось, что отправлялись в Большой мы с Толькой Козловым. Я прослушал классику: «Садко» (во море–то колышется, как настоящее!, хотя настоящего никогда не видел), «Евгения Онегина», «Руслана и Людмилу» (как же Карла летает с Русланом над сценой?), «Хованщину» (сцена пожара в скиту меня потрясла техническим решением — взаправдашний огонь!) — знатный репертуар, посмотрел балеты «Спящая красавица» (мам, мам, лес вдруг начинает расти и всех закрывает!), «Лебединое озеро».

Когда я привез Тольку в Большой, билеты у нас были на разные места. Себе, конечно, я выбрал партер, а друга отправил на последний ярус. Оттуда я, даже стоя у барьера, не видел сцены из–за малого роста. А в партере… смотрю, передо мной возникает огромная спина дирижера Голованова, видны только краешки сцены слева и справа. А он еще шевелится, потому что дирижирует, поворачивается к оркестру то одним плечом, то другим, и бедный Руя только слушал, но ничего не разглядел, что там делалось на сцене. В антракте примчался Толька: я сверху высмотрел два пустых места в седьмом ряду, пошли! Но сначала мы протырились в буфет за булочками и сидели второй акт в седьмом ряду, давясь выпечкой. Но и там по малости роста мы ничего почти не видели, пришлось к финалу перебраться на галерку. Я боюсь высоты, смотрю в провал зала стоя, облокотясь локтями на бархатный бордюр яруса, и мне страшно, и тянет туда, в эту черную яму. Огромная люстра парит над партером. Я представил себе, как она вдруг обрывается и падает, и в кишках у меня тоненько заныло. До сих пор меня посещают жуткие сны: я на качелях падаю к этой люстре и никак не могу вернуться и обрести опору. А снизу летят навстречу блики света и звуки оркестра, я кричу и просыпаюсь в поту и страхе, с бешено колотящимся сердцем.

Довелось побывать и на генеральных репетициях новых советских опер. «Великая дружба» запомнилась декорацией гидростанции: водосброс плотины имитировался вращением на валах шелковых голубых полотен. Одно полотно сбилось, собралось в жгут, и «вода» свилась в ручеек, обнажив механизм привода. «Великая дружба» — зрелище грандиозное, музыка громкая, слов, как всегда в опере, я разобрать не мог: что это там поют ряженые и крашеные дядьки и тетки. Оперу, как известно, партия осудила, не за валы, конечно, но до сих пор трудно понять, за что можно ругать композитора? Какую политику по силам зашифровать в звуковые сочетания и обнаружить ее в них? Надо быть большим талантом в музыке, чтобы в организованном потоке звуков услышать вражеские интонации. Политика — в словах и делах, и нынче мы прекрасно ощущаем и понимаем это.

Слушал и оперу по роману Михаила Бубеннова «Белая береза». Что хорошо — четко разглядел отца: он прохаживался вместе со всеми по сцене намеченным постановщиком путем, был без приклеенных усов и бороды, я даже его родинки разглядел на лице, в просторной крестьянской рубахе и полосатых брюках, заправленных в мягкие сапоги, останавливался в нужных местах и пел вместе со всеми по команде дирижера, родной и понятный.

Когда ставили оперу про бронепоезд 14–69, отец вдруг стал приносить домой ноты и разучивал партию хора дома, чего раньше никогда не случалось. Объяснял он это сложностью музыкальных трудов современных сочинителей опер. «Чу, застучали по рельсам колеса, — начинал Иван Павлович речитативом, сплевывал на пол, нехорошо при этом выражался по поводу мелодии и продолжал. — Парень спустился с крутого откоса», тьфу, лоп их перелоп, так и разэтак, «Речка, лесочек, поля…», тьфу, лоп–перелоп, так их и разэтак, «… спрячь его матерь земля»… и т. д. Вот так рядовой артист хора воспринимал новаторское оперное искусство.

Так и не научился я понимать, о чем поют оперные герои, то есть артисты, разбирать содержание слов; слаба драматическая школа оперных актеров, они казались мне чересчур замазанными гримом, я стеснялся их неестественных жестов и поз, и мне было стыдно, как представляют взрослые люди, что они не разговаривают, а поют. К оперному искусству я душой не прикипел, но драматический театр в ней занимал главное место. Ребенком я тонко чувствовал фальшь сценического поведения, я смущаюсь и переживаю за актеров до сих пор, находясь в зрительном зале. Что поделаешь, такова натура. Потому и не особенно тянет меня в оперу, хотя мимо Большого театра, его знаменитого 21‑го подъезда, возле которого частенько приходилось ждать отца и наблюдать суету и возню лемешисток — поклонниц Лемешева С. Я., всегда прохожу с трепетом. Все–таки тогда, наверное, и родилась во мне любовь к театру, к профессии артиста, неутоленная до сих пор.

А жизнь продолжалась, куда деваться. Участки наши постепенно обросли новыми заборами, явив миру свой первозданный довоенный вид. Весной цвели акации, яблони и вишни, бушевала сирень; вдовы вздыхали и роняли слезы, перелатывая в очередной раз платьица и штаны подрастающим детям. И как стоп–кадры в кино, память дискретно фиксирует миги нашей скоротечной послевоенной жизни, которые послужили опорами моих духовных нравственных основ или характера, может быть, взглядов на жизнь, не знаю, как сформулировать.

Вот тетя Лена Ивановская и Анна Васильевна Хлебникова отправились в лес за дровами в Горенки на электричке. Вижу, как, возвращаясь, соседки волокут сушняк — здоровенные оковалки веток, и они оставляют на земле зигзаги линий–следов, как самописцы, чертящие диаграмму бедности людской. А за плечами у соседок на спинах в рваных тряпках огромные связки хвороста. Сколько же еще раз им придется возвращаться в лес за топливом на зиму? Где им добыть денег, чтобы оплатить дрова или торф–брикет и привезти их с ближайшего, возле станции, склада? Я во все глаза смотрю, впитываю сердцем эту картину, укладываю ее в запасник памяти навечно и встречаюсь взглядом с Анной Васильевной. Наверное, у меня на лице все было написано, она поняла, и лицо ее исказила гримаса горечи пополам с виноватой улыбкой: да, мол, вот такие мы, смотри, мальчик, и запоминай. Я запомнил, дорогая тетя Нюра, запомнил.

У нас гости: два молодых офицера, Зоины ухажеры, выпивают не жадно и поют под гитару: