Она говорила еще что–то долго, но я ее не слушал. «Врешь, врешь, врешь», — стучала кровь в висках, хотя что она могла мне врать про вождя? Она потом бывала у нас еще несколько раз, пока мы переходили из класса в класс начальной школы, и все с тем же набором педагогических хохм. Дура, хоть бы что–нибудь поменяла в своем арсенале. Нет, все те же костюм и блузка, ручка и платок, все те же слова.

Вот где надо искать корни будущего неверия в партийные лозунги, корни диссидентства и развала страны.

Этой заповеди меня научила улица. Зима. Мы играем, носимся по пешеходной части Пролетарской улицы неподалеку от заводской проходной. Справа — участок дома номер 201, слева — незамерзающая сточная канава химзавода. Из заводских ворот выезжает лошадь с санями. Возчик, изрядно нетрезвый, спьяну направил лошадь на тротуар, чего никогда не бывало. Мы заорали, замахали клюшками. Лошадь шарахнулась в сторону и залезла в канаву по брюхо, возчик чуть не вывалился из саней в вонючку. Растудыт вашу так! Вытянул кобылу под уздцы и заорал на нас, что мы мешаем движению и нарушаем. Тут я выступил как правозащитник вперед и заявил, что ездить надо по проезжей части и желательно трезвым. Ах ты так?! — заорал возчик, сорвал с меня ушанку, кинул ее под себя и стеганул лошадь вожжой:

но, пошла, твою… Я бежал рядом с санями и требовал вернуть мне имущество:

отдай шапку! Никакой реакции. Я в милицию заявлю! Ах ты вот как? — удивился возчик, — вон ты какой, шибко грамотный. Садись, поехали в милицию. И сяду, и сяду! И поеду! Я сел, и он привез меня в отделение и сдал дежурному.

Возчика там приняли как своего, чуть не расцеловали, а пацана без шапки — как врага народа. Давясь слезами, я рассказал все по правде, уверенный, что сейчас она восторжествует и я победителем отправлюсь с шапкой домой, а дворника запрут в камеру. Но ничего похожего не случилось. Меня пугали, доставали пистолет, дважды всовывался дворник с топором и приказывал казнить меня, отрубить ему, сукиному сыну, башку, фулюгану. Сцена воспитания была разыграна замечательно, я рыдал и невпопад отвечал на вопросы. Когда спросили про отца, я гордо назвал место его работы, надеясь в душе, что запугаю их ответом. Но не подействовало, а может, и сработало, потому что допрос прекратился. Меня отпустили. Пригрозив, что в следующий раз оформят мне привод и испортят биографию, вернули ушанку и выставили на улицу. Пока шел до дома, слезы высохли, и в переулок я завернул с лицом победителя, но, увы, все уже разошлись по домам, и свидетелей торжественного явления триумфатора не оказалось. А вот подзатыльник от Лиды правдолюб Руя схлопотал.

Крайний участок по Пролетарской улице, прилегающей к заводскому забору, принадлежал Аносовым. Когда–то эта фамилия владела всем двухэтажным с теплым верхом особняком, построенным в глубине участка.

После революции Аносовы остались в двух комнатах с терраской на первом этаже.

Дядя Женя Аносов, московский инженер по прозвищу Бу–бу, был знаменит тем, что выходил в свободное время на свои грядки в трусах, в носках на подтяжках под коленками и тяпал картофельные рядки, сверкая лысиной и очками, а если замечал непорядок по вине соседских ребятишек, ругался, гундося неразборчиво: бу–бу–бу…

за что и получил такую кликуху. Их старшая дочь стала актрисой, а младшая, на год меня моложе, иногда привлекалась для игр в нашу компанию. Но была хила и болезненна, капризна и плаксива и уж больно опасалась за свои платьица, в избытке шитые интеллигентной мамой для своей любимицы.

Наверху обитала то ли мордовская, то ли татарская семья, без хозяина–отца, сложившего голову на войне. Мать держала козу и часто кричала в форточку старшему сыну: Симка, поди найди кози! Мы его так и дразнили этой знаменитой фразой, коренастого чернобрового парня Симку. А еще на втором этаже обитала семья Привиных, также без хозяина. С его ролью управлялся старший сын Митька Привин, ровесник Лиды. Он отладил старый велосипед и приводил нас в восхищение и зависть виртуозной ездой: прыгал через канавы, съезжал из комнаты со второго этажа во двор по крутой лестнице, гонял без ручек в магазин и обратно, держа в руках полные авоськи, катал нас, по восемь человек за раз усаживая на велосипед, — одним словом, ас.

Он был настойчивым, упрямым и независимым, шпане не подчинялся и не заискивал перед ней, за что его и поколачивали — за независимость, а не за национальность.

Для нас, пацанов, национального вопроса не существовало, кроме немецкого.

Так вот, к Аносовой приехала сестра из голодной деревни и оставила у них до весны среднего сына Шурку Гусева. А к лету собирались перебраться под Москву всей семьей на постоянное жительство.

Мой новый приятель, как и все мы, стриженный под нулёвку, лопоухий Шурка Гусев прилип ко мне, привязался, приходил к нам поиграть и делать уроки — это в нашей–то тесноте. А у нас есть сепаратор! — сообщал он загадочно и пытался объяснить, что это за агрегат такой и как в него заливают молоко, а из него вытекают сливки. А из сливок потом сбивают масло в маслобойке. И Шурка чмокал и закатывал глаза, вспоминая масло.

Утром, напившись кофейного напитка с молоком, я отправлялся в школу, заходя за Шуркой к Аносовым. Стучался, входил и ждал у двери, наблюдая, как тетя Нина кормит дочь и племянника. Кофе с молоком, как и у нас, — из чайника, дочке в стакан — три куска сахара, Шурке — один. Дочке белый хлеб намазывает густо–густо, взглянет на меня: кофе будешь? Не-а, я уже попил, Шурка, давай быстрей, опаздываем! Шурке намазывался черный кусочек хлеба так жиденько, что сквозь масло видны поры черняшки. Мазала тетя Нина быстро и ловко, я не мог уловить, как она успевала затормозить на масле, как умудрялась, не снижая темпа, накладывать его по–разному дочери и племяннику. Ах, тетя Нина, и невдомек вам было, что я все вижу и на ус мотаю…

О своем открытии я поведал домашним. Мама вздохнула только и почему–то назвала тетю Нину Аносову несчастной бедняжкой. Она не бедная, она жадная! И тут Лида дала мне затрещину и добавила, что я в каждой бочке затычка и чтобы перестал шастать к Аносовым по утрам.

Не вступая в дискуссию с Академией педагогических наук, вскользь замечу, что своевременно и к месту полученная в детстве затрещина обладает неоценимым воспитательным эффектом, не сравнимым с чтением классиков всемирной литературы.

Весной прибыло из деревни великое семейство Гусевых, они соорудили пристройку к аносовскому дому и поселились в ней. Иван Гусев записался в нашу семилетку, попал в мой класс и как эстафету принял мою дружбу с Шуркой. Мы стали с ним такими неразлучными, что задание по физике — построить электромоторчики — решили выполнить сообща. И договорились, что сначала — мне. Работа закипела. Ванька ловко резал жестяные заготовки из консервной банки, распрямлял их молотком, я размечал, он кроил, вырезал, загибал края и плющил детали ротора и статора, обматывая их медной проволокой, доверив мне тонкую работу по изготовлению контактов якоря из кусочков жести и изоленты. Я умолил отца купить в Москве плоскую батарейку, и вот она присоединена к моторчику.

Чудо! Он заработал, зажужжал, подрагивая на деревянной дощечке. Есть изделие!

Есть досрочный пуск!

Наутро моторчик был доставлен на урок физики и продемонстрирован Михаил Родионовичу, директору, который вел у нас этот предмет. В дневнике у меня красовалась пятерка.

Теперь давай делать мой моторчик, предложил Иван. Давай, согласился я не очень живо, только завтра, после школы. Как же мне не хотелось клепать второй движок!

Я всячески отлынивал. Иван даже заплакал. Я работал нехотя, спустя рукава, не совпадали размеры. В итоге моторчик вышел крупнее первого, аляповатый, неизящный.

Не то что мой, образцовый! Во какой получился! — фальшиво–радостным голосом сказал я Ивану. Повышенной мощности! Подключили батарейку. Якорь задрожал и начал медленно вращаться, постепенно ускоряясь. Опорная дощечка дрожала и перемещалась по столу. Как трахтор, сказал Иван. Но взял его домой. И тоже все–таки получил пятерку.