Вы поняли, наверное, почему герои моих стихов о военном детстве — сироты. Я тогда стеснялся своего живого отца, глядя на окружающую меня и на улице, и в школе безотцовщину. И чувствовал себя виноватым перед осиротевшими друзьями.

Глупый шкет, не понимал я, какое это счастье, когда у тебя есть отец.

Отправив нас, отец чуть ли не ночевал на работе, а вскоре Большой театр отбыл вслед за правительством и дипкорпусом в город Куйбышев (теперь снова Самара).

Совсем недалеко от Моршанска.

Не хочу писать о грязи и вшивости эвакуационных поездов. Этого добра в литературе предостаточно. Но подлых сих насекомых мы нахватались в пути и привезли теткам в Моршанск. Как добирались и сколько времени — ничего не помню;

никаких следов в памяти от дорожных впечатлений. Однако прибыли. А здесь таких, как мы, уже полно. Особенно москвичей и ленинградцев — почти у каждого в столицах водилась родня. Вот она и свалилась неожиданно, именно как снег на голову, но не растаяла, а понуждала к тому, что ее надо было призреть и приветить.

Ай! Ай! Ой! Ой! — причитали Настя и Дуня. Живыя! Доехали! Ай не бомбили? А немец–то неподалеку, в Воронеже.

Как выяснилось, нас бомбили, но не разбомбили. Страсти–то какия!

У тети Насти — печь русская. Воды в чугунах нагрели, начали нас отмывать, грязь отскребать. В протопленную печь соломы наложили, таз туда с водой и нас туда же, в черный зев печи. Вот свечку натя, зажгитя. Мойтеся. Душно, жарко, страшно. От свечи свету мало. Свод черный, закопченный. Вылезли все в саже, нас домывали в корыте. Нет чтобы остричь наголо, и никаких насекомых. Но Юрочкины кудри каштановые пожалели, давай бяку вычесывать на белую наволочку. Юрочка у нас красавец да умница, да хворенький больно, легкие слабенькие, грудку сальцем помазать надоть. Тошнотный запах гусиного сала. Ух ты, сиротинушка наша! Насть, да что ты плетешь–то? Какой же он сиротинушка, я живая вроде, да и отец в Москве.

Все равно он слабенький, как сиротка.

Дом тетушек одноэтажный, большой и просторный, построен, как и многие дома в Моршанске, граде купеческом, выгоравшем в старину регулярно и дотла, в две половины: передняя, в три окна на улицу — бревенчатый сруб. Это была половина Евдокии Николаевны Солдатовой, то есть тетки Дуни. Вторая, задняя часть дома — кирпичная, с толстыми стенами, на едином с передней частью фундаменте — эта половина принадлежала Анастасии Николаевне Желтовой, тете Насте. А тут Клавдия Николаевна, Клаша, с выводком прибыла. Проходитя в залу, располагайтеся. Зала просторная, диван, стол, комод. На стене черная тарелка репродуктора, под потолком люстра с трубчатыми тонкими висюльками. Тетя Настя показывала мне эти трубочки и приговаривала: Иван Павлович — то приедет, дык как эдак запоет, висюльки–то и зазвенят. Валентин, ну–ка, колыхни их чуток, пусть позвенят.

Валентин колыхал, люстра звенела. Настя из–за роста до висюлек не дотягивалась.

Из залы две двери вели в малюсенькие спаленки в одно окошко каждая, первое — в соседний двор, второе — в сад.

Как мы все разместились, не представляю. Да еще двоюродная сестра тетя Маруся Локтева с 14-летней дочкой Лерочкой, студенткой Моршанского текстильного техникума. Она занималась танцами в самодеятельности, ей сшили из марли юбочку, и вот в ней и в маечке она танцевала на кухне при слабом желтовато–красноватом электросвете от чахлой местной гидростанции. Ее мощности уже не хватало на город.

Лерочка взмахивала руками и кружилась, от чего я в нее безумно влюбился и страдал, падая навзничь на стул, и болтал ногами, выказывая бурю своих чувств. Э–э–э!

Жених, Леркин жених!.. А–а–а-а, Лидка дула, а–а–а-а!

Между половинами дома в сенях была дощатая перегородка с дверью, через которую мы шастали в тетидунину половину. Александра Филипповича, теткиного мужа, вечно небритого мрачного счетовода–очкарика, мы побаивались, а если он обедал за столом на кухне, молча усаживались на здоровенном сундуке. Дядя Саша быстро обедал и тихо уходил в спальню, и мы его больше не видели. Можно было болтать ногами и воровать горох. Сундук набит им доверху, а в крышке темнела дырочка от давным–давно выпавшего сучка. Пальцем дотянешься до горошины, прижмешь ее к крышке снизу и тащишь к дырке, пока не извлечешь наверх — и в рот. Дуня иногда поднимала крышку и щедро одаривала нас своим добром. Тогда мы сваливали весь горох в миску, мочили его и съедали наутро. А бывало и тете Насте предлагали на суп, но та отмахивалась, сама, когда надо, у Дуни возьму.

В теткидуниной зале, увешанной иконами в дорогих окладах и картинами непонятного для меня содержания, квартировались офицеры. На комоде стоял бюст Ленина из черного, блестящего, не знаю какого материала. Наверное, как защита от «агентов».

Через много–много лет мы понаехали табором в Моршанск, и я с Женькой спал на полу у Дуни в зале. В тот год нас прибыло множество: Володька с женой Ритой, Лерочка из Ульяновска с сыном, я с Галей и ее братом Шурой, Лида, наш младший Сашка — куча родни. Семеныч, то есть Валентин, от такого наплыва гостей только радовался и улыбался.

Утром просыпаюсь рано. Рядом Женька–соня сопит. Любил он подрыхать, как и Валентин, часиков до двенадцати. Я встал, а он спит, молодой, красивый, усатый.

Я снял с комода бюст Ильича, положил на свою подушку, одеялом прикрыл и помчался на Настину половину, растолкал спящих: идите скорей к Дуне, посмотрите, что там!

Что случилось?! Ох, ох! Глянули — ха–ха–ха! Я говорю: Ленин — Сталин. Заржали.

Женька приоткрыл глаза, скосил их на Ленина, буркнул: идите на фиг, повернулся на бок, обнял вождя правой рукой за шею и засопел дальше. В военное время о таких шуточках даже подумать страшно было.

Брат Валентин решил вступить в комсомол. С тетей Настей случилась истерика.

После семилетки Валя учился в строительном техникуме. Росту он уж был высокого.

Тети Настины кулачки доставали ему до груди. Она молотила ими и кричала, что комсомольцы и коммунисты сгубили его отца и разорили всю их жизнь; она ничего не хотела слушать, тыкала ему в грудь кулачками и плакала. А он стоял в распахнутом суконном, сшитом матерью полупальто на меху, с косыми карманами, взблескивал очками и глупо улыбался. Взрослые кое–как оттащили мать от сына, угомонили.

Ненавижу их, ненавижу их, паразитов! Они все у нас бульки отняли! — стонала тетка Настя в рыданиях.

Глубинная обида засела в ней на советскую власть, и надолго. Когда по радио славили товарищи Сталина, она грозила черной тарелке кулачком: Антихрист! И поясняла мне: с хвостом! Мне было четыре года. Важно, заложив руки за спину и ступая с пятки на носок ходил я по залу и соображал. Я понимал, что она поступает плохо и говорит нехорошее, страшно нехорошее, но и догадывался, что лучше об этом помалкивать. Потом, когда подросли, сколько раз мы на этих «бульках»

обтачивали свои языки, изгиляясь в остроумии. Однажды я спросил: Теть Насть, о каких бульках ты кричала, когда Валентин в комсомол собрался? Помнишь в войну?

Как это какие? Сдобные. Какие у нас раньше булочки пекли, а какой хлеб — и в Моршанске, и в Васильеве. Пышный, сдобный, с изюмом. Как коммунисты ваши власть забрали, все исчезло. Ни булек, ни колбаски, ни буженинки. Все как языком подмели. И сколько уже лет, а бульки все не появляются. Куда ж все девалось? Вот ты мне и разобъясни. Никогда потом такого хлеба в Моршанске не было. Это не тот хлеб. Одни сайки сухие. А такого хлеба, какой при царе пекли, такого я потом не встречала никогда. Даже в Москве. И не будет такого.

Переубедить ее было невозможно, спорить с ней — бесполезно. Мы отделывались шуточками и называли ее а? гентом анпериализма. Хоть кем называйте, а все равно от этого в магазине не прибавится. А ведь и икра была, а рыбы, рыбы всякой, прямо в селе можно было купить и семгу, и судака, и сазана. А где сейчас рыбки–то поесть? Вот только что в речке налавите. А и чего вы в ней налавите? Фабрика суконная дрянь свою слила, все потравила. Вы вот уже выросли, анжинерами стали, а булек–то нет. Где бульки–то? Хоть перед смертью наесться прежних, как при царе.