Уложит, солью крупной серой пересыплет и снова — шляпка к шляпке. И опять солью, и так слой за слоем до верху. Потом крышку и на нее — гнет. За вторую бочку принимаются. А как в первой грибы чуток умнутся — и в нее добавят. В село вернутся — а из–под крышек уже сок грибной соленый пробивается. Сгружайте в подпол добро на зиму.

С осени до весны — мужики все внизу, сапоги шьют, артель…

Дальше четырех классов учеба в церковно–приходской школе у деревенских ребят не шла. Не пошла она и у Ивана с братьями: неча тратиться на ерунду, работать надоть. А уж уговоров отдать сына обучаться пению дед мой Павел не принимал:

церква лучше всех научит. Научила.

В семьях крестьянских детей рано обженивали. Места в большом доме всем хватало.

Петр женился, Михаил, Марию замуж выдали за Нестерова Степана… Потом Иван Александру свою привел. В 19-то лет! В 1925 году значит… Не было у него только тяги к крестьянской работе. Все больше по певческой части. Да глянулся он со своим окрепшим басом отцам духовным. Подучили, в дьяконы записали. Отец об этом кратком периоде жизни своей не любил рассказывать. Большую часть жизни отмалчивался. Боялся…

В серединочке апреля 1928 года, 14‑го числа родила Александра дьякону Ивану дочь, дали ей при крещении имя Зоя. Это моя старшая сестра. А через два года разрешилась Александра живым младенцем мужского пола, да неудачно для себя: от родовой травмы сделался у нее антонов огонь. И овдовел Иван. Остался с двумя детьми на руках.

А младенца бабки поднять не сумели. Все нажевывали ему беззубыми ртами хлебный мякиш да в марле давали вместо соски. Так по деревенской своей дремучести и безалаберности угробили парня, царство небесное младенцу неназванному.

А тут началась великая социалистическая революция в деревне — коллективизация.

Дед Павел попадал под раскулачивание… В это время отец и появился в Васильеве — его туда направило церковное начальство на службу. Там он и с Клашей Голубевой познакомился, с мамой моей. Если верить Лидиной версии, тут вина полностью лежит на Евдокии Николаевне: она свела сестрицу свою младшую со вдовцом — красавцем дьяконом. Ну и что ж, что с дочерью на руках? Дьякон ведь, богатый, значит, всегда будет. А Клаша по Мишке Благодарскому сохла, потому как здорово он в клубе кулаков да попов на сцене продергивал да на гармошке наяривал. А тут дома попа волосатого сватают, ну ладно, не попа, а дьякона, да не все ли одно? Клаша домой из клуба прибежит, а он вон в углу сидит, зыркает, чернобородый постоялец.

Никуда от этих глаз не денешься. Мишка ревновал, злился, грозил… Не он ли и навел комиссию по раскулачиванию на дьякона–то?

Арестовали Ивана, конечно. Просидел он в камере пару суток, да как запоет: «Отворите окно, отворите, мне не долго осталося жить…» А пел Иван так, что слушать его специально ходили из соседних деревень. Бабки древние его до сих пор помнят — и в Карелях, и в Моршанске, — певал он и в знаменитом Моршанском соборе. Так, по крайней мере, утверждал Валентин.

Как запел Иван, комиссар в кожане явился, уставился на певца, поглядел, поглядел, революционными мозгами пораскинул и приказал: «Гоните его вон! Ничего у него, кроме бороды, нету!».

Венчался отец с матерью в Пичаеве, потом бороду сбрил — стал молодым, красивым и безработным. С молодой женой и дочерью добрался до Карелей к родителям. А там тоже беда: вот–вот, поди, раскулачат да в Сибирь отправят. Что делать? Деда Павла Григорьевича браты да сваты уже многие под Свердловск отбыли не по своей воле. Не стал дед испытывать судьбу, распорядился ею сам: вот тебе, Петра, лошадь, вот лошадь тебе, Иван. А Михаил? А его уже нет, увлекся революционными идеями, да не сошлась теория у него с практикой в нешибко сильной голове, порешил себя дядька Миша, вот так.

И скомандовал Павел Григорьевич: дом бросаем и айда отседова, да поближе к тому месту, откудова все приказы о порушении нашем исходят. В Москву, в столицу. Мы таперя не богачи, а извозные работники, по найму трудимся. А в Москве безопасней.

Вот как распорядился, как рассчитал!

Все бы хорошо, но для Ивана документ чистый справить бы, чтобы не светилась в нем его дьяконовская должность. Ну ежели нынче можно справить приглашение на банкет к иностранному президенту, то и тогда нашли доброхота из местных властей, оплатили труды, и выправил он справку за кружочки желтенькие о том, что ничем другим, как чистым крестьянским трудом в хозяйстве своего отца да сапожным делом, податель сего документа не занимался.

Через тридцать с лишнем лет, уже будучи молодым пенсионером 55 лет (творческая пенсия у артиста и ранней бывает), получил отец письмо из далеких сибирских земель от стародавнего своего доброхота: разыскал–таки, нашел адресок. И напомнил он в своем письме об оказанной в былом далеком услуге, жаловался на трудную жизнь, намекал на что–то и просил, подлец, денежного вспомоществования.

(Случалось это году в 62‑м, я уже два года после окончания института ходил в конструкторах III категории.) Я как раз с работы явился, а мне навстречу по длинному коридору нашей коммуналки отец движется, губы синие, бумажку в руке дрожащей тянет ко мне, бумажка трясется: де–де–деточка, сынок, что де–де–лать? Я прочитал послание, посмеялся, скомкал его: выбрось и забудь. Отец долго рвал его на мелкие кусочки в комнате, потом пошел спускать в унитаз. Больше вестей не поступало…

Всякий раз, проезжая или проходя мимо Большого театра, я вспоминаю отца, и как он «Карего кусал», и лошадь получил, и как я с гордостью писал в анкетах: отец — артист хора ГАБТ СССР…

А случилось это вот как. Приехал Иван Павлович с отцом и матерью в столицу. Брат Петр отбыл дальше, в Тверь, осел там в сапожной артели. Сестра Мария с мужем Степаном Нестеровым — на Фрезере, под Москвой, нашли клочок земли среди сотен железнодорожных путей, там Степан на пару с братом своим Яковым то ли купили, то ли построили дом на две семьи. Степан возчиком устроился, Яков на путях.

Отец поначалу работал на строительстве Тушинского аэродрома, ютились по сараям, дед с бабкой с ними делили полупоходную жизнь. Потом стал он возчиком в Кучино, по Горьковской железной дороге, на стройке ОГПУ. И снова — сараи, таборничали, как цыгане. В общем, очень жизненно точно подметил товарищ пролетарский поэт: «Под старою телегою рабочие лежат. Сливеют губы с холода…» Всегда, читая или слушая эти строки Маяковского, представлял я под этой телегой родителей своих, малограмотных, тамбовских. С Зоей, дедом да бабкой, коих мне в жизни повидать не довелось, да новорожденным Витенькой, маминым первенцем. Он умер от воспаления легких в подтележном рае грудным младенцем на руках у Клаши — не донесла она его до больницы. А Павел да Ульяна еще до этого в Никольском возле храма упокоились.

А Клаше сон был вещий: приходит к ней свекровь Ульяна и говорит: Клавдия, когда будете хоронить Витю, откройте мой гроб и положите то, что забыли положить.

Клаша проснулась в ужасе, прижала сына к груди, мужа разбудила: Вань, так и так…

Да брось ты всякую ерунду, хмыкнул он спросонок, обнял жену и захрапел. А как горе стряслось и хоронили сынка, крышку гроба Ульяниной домовины подняли, глянули — а там действительно не было у нее в руках «пропуска» — бумажки с молитвой. А Клаша потом всю жизнь боялась снов.

Возил отец грузы всякие — кольца бетонные, песок, щебенку, кирпич; и возчик и грузчик: кольцо один сам закатывал на телегу запросто. В ближайшей церкви прирабатывал — пел в хоре, в рабочем клубе в самодеятельность записали, синеблузник. Вместе с другом своим моршанским Николаем Видяпиным.

Как–то в клубе подошел к ним один человек интеллигентного вида, думаю Богом посланный, и говорит: что ты, Иван, попусту свое золотое горло тратишь. Надо бы в артисты, Большой театр тебе по плечу. Там, между прочим, сейчас конкурс в хор объявлен. Поезжай, вся жизнь изменится, вот увидишь.