Удивительный город Моршанск. Построен он на плоском ровном месте вдоль Цны. От паводковых вод, идущих сверху, с холмов, проложен вал. Улицы нарезаны строго вдоль и поперек, будто великаны какие расчерчивали гигантскую шахматную доску. В центре и до сих пор остались нетленные торговые ряды с подвалами и лабазами, в них множество магазинов и складов. Конечно, базар. При въезде в него стояла водокачка — башня артезианского колодца. Из нее нескончаемо лилась тугая струя подземной воды; замечательный водопой для базарного люда и лошадей. Поговаривали, что если водокачку забить, центр города подтопится и провалится. В 70‑х один лихой исполкомовский деятель добился своего: убрали эту позорящую социалистический город архаику. Водокачку разрушили, скважину задушили раствором.

Брат водил меня по улицам и показывал, как из–под ворот некоторых домов выбегают ручейки, впадая в откоски — в дорожные кюветы, и пробивают себе путь дальше самотеком к Цне. Вот, хляди, нарочно налегая на «гэ», говорил Валентин (так–то его речь была чистой, почти столичной), хляди, что этот дурак инициативный наделал. Подтопляется Моршанск, хород наш. Во дворах ключи прорываются, сами прорываются из–под земли. Давит вода изнутри, наружу рвется. Как жизнь из–под коросты всех военных бед. Во, Руя, это я тебя цитирую.

Я расскажу, сынок, о той войне,

Которая тебе не будет сниться, Которая во снах идет ко мне, По утру слезы оставляя на ресницах…

Эту песню я пел в новом здании его школы на встрече с учениками. Я пел, а Семеныч сидел перед сценой и гордился Руей.

Валентин играл на гитаре и пел, у него был приятный тенор. А его друг по всей жизни Виталий Татаринов подпевал ему ломким баском под свою гитару. Они выступали в самодеятельности, пели на концертах в воинских частях и в госпиталях.

И вот однажды Валя сообщил, что вечером мы сможем услышать их по моршанскому радио. Ну, весь дом собрался под репродуктором и, обмирая от удовольствия и гордости, мы внимали песне, опускавшейся на нас слово за словом из черной тарелки в простенке между окнами в зале у тети Насти. Она прослезилась: вот бы Сенечка сына послушал. Я не запомнил песни, но факт явления голоса брата из радиоточки произвел на меня магическое действие. Они исполняли, как теперь называют, авторскую песню, кем–то сочиненную и залетевшую неведомым путем в провинциальный городишко земли тамбовской. Такие песни рождались во время войны во множестве, и среди них были замечательные — «Серая шинель», «Давай споем, подруженька гитара», «В полку воздушном был отряд» и т. д. Не все осталось в памяти, но воспоминания о них греют душу.

Много позже, мне тогда было лет 14, мы снова собрались в Моршанске на летние каникулы. Каждое утро — гурьбой на рыбалку. До конца нашей улицы пройдешь — и ты на высоком берегу Цны, спускайся, переходи по мосту, дальше — за гидростанцию, за суконную фабрику — и там наше стойбище, весь день купаемся, загораем, ловим рыбу, варим на обед уху…

И каждый раз по пути на реку минуем руины церкви, порушенной в войну. Взорвали храм, пытались оторвать народ от Бога, но черное действо взрыва дало откатную волну на долгие годы, помогая людям торить свою дорогу к храму. Всякий раз, минуя груду святых обломков, мы вспоминали, что здесь стояла церковь. Толчок памяти — первый шаг к Богу. Да хоть убери все и разровняй, закатай асфальтом — память останется. И внуку скажет мой ровесник: вот здесь стояла красавица–церковь…

И ее взорвали. Зачем? — спросит внук. Не ведают люди, что творят. Нет у них в душе Бога.

И домой — снова мимо святого места. А вечером во дворе мы строим совместно песенный храм из наших голосов, который невозможно ни спалить, ни взорвать. Раз воздвигнутый, он стоит, сияя куполами, в памяти моего сердца. Володька со своим могучим профессиональным басом, Лида — у нее поставленное в вокальных кружках контральто. Приехал гостивший у своих теток голосистый и озорной ленинградец Слава Колчин, который учился в войну с Валентином и Виталием в строительном техникуме.

В углу двора, между кирпичной школьной стеной–забором и дощатой стеной Настиного сарая, за кустом сирени стоял стол из неструганых досок и лавочки перед ним, все врытые в землю. На него ставила тетя Настя здоровенный таз с окрошкой из домашнего кваса. И сверху в нее огурчик с грядки натрет на терочке — аромат! И высыпает на стол из чугуна отварную картошку в мундирах. Горяченькую. А мы из куста выдернем бутылку вина — и тоже на стол. Соли горкой возле себя насыплешь, очистишь картофелину, макнешь в соль и — в рот, откусишь и туда же из деревянной ложки зачерпнутую в общей миске порцию окрошки душистой отправишь, это после глотка портвейна — благодать! Руя, тебе еще рано баловаться вином! Цыц! А потом несем из дома гитары и мандолину, Слава свой аккордеон достанет — и пошла песня:

Настоящий оркестр, настоящий хор, настоящий концерт! Нежный, высокий голос сестры, мягкий тенор Валентина, крепкий бас Володи, низами рокочет Виталий, сладко поет ленинградец, я встреваю ломким неустоявшимся баритончиком… Мне бы поостеречься, помалкивать в то лето, дать связкам окрепнуть, но (какая там мутация!) я надрываюсь, срываю голос. Не в отца, знать. А он к нашим вокальным экзерсисам относился скептически: мне Бог дал голос, а вам — никому.

А песня идет, идет, поднимается вверх, отталкивается от школьной стены и улетает на улицу. Идут люди, останавливаются, слушают нас. Кончилась песня. За воротами аплодисменты и крики: еще! Из куста сирени достается припрятанная от тетки Насти очередная бутылочка с винцом. Распита и пошла военная тематика:

Пою, и мерещится, что вот все мы, здесь сидящие — солдаты, что и мы воевали, сидели в окопах и ходили в атаки на врага.