Они пролетели через неровный терминатор в ночь.
Чернильную темноту, отмеченную тут и там маяками и навигационными приборами. В некотором смысле, сияние огней давало лучшее представление о скудости человеческих работ там, внизу, чем яркий дневной свет. Большая часть материала, который был использован для создания червоточины солнечного зонда, была добыта с самого Меркурия. Но даже в этом случае присутствие человечества было всего лишь царапиной. Прошло двенадцать столетий с момента первых пробных высадок на Меркурий — поспешных перебежек в тени полярных кратеров и возвращения домой с горсткой образцов — но даже сейчас на поверхности планеты не было постоянной станции для людей.
Лар III снова вышел на солнечный свет, свирепый, внезапный рассвет. Затем флиттер опустился на равнину, затененную стенами кратеров, изрезанную извилистыми хребтами. Пул разглядел еще какие-то признаки присутствия людей: временный лагерь, казавшийся карликом в необъятности, золотой прямоугольник, служивший мишенью для посадки, скопление куполов, что-то похожее на земляные укрепления, насыпи и канавы, вырытые в луноподобном грунте. Искусственный свет разгонял тени, но это были бледные отблески по сравнению с отсутствующим солнечным светом.
Митч указал вперед. — И это то, что мы здесь хотим увидеть.
Пул наклонился вперед. В древней поверхности был вырезан темный прямоугольник с острыми краями, огромный, как гигантская шахта, окруженный габаритными огнями и следами транспортных средств. Явно искусственный, но созданный не человеческой рукой.
Молча ожидающий их.
Митч Гибсон без всякой суеты посадил флиттер недалеко от края прямоугольной шахты. — Добро пожаловать на равнину Калорис. Все трое надели скафандры, и Гибсон откачал воздух из кабины. Они спустились по короткой лесенке на поверхность.
Утро на Меркурии: солнце стояло чуть ниже изломанного горизонта, и лишь несколько его лучей касались пыльной равнины. Пул знал, что это был рассвет, который будет разворачиваться совсем медленно: "день" и "год" Меркурия, связанные приливом, объединились, чтобы создать цикл восходов и закатов, который продолжался в любой точке поверхности героические сто семьдесят шесть земных дней.
Выбравшись из флиттера, Никола двигалась осторожно; она пробовала прыгать, бегать, наклоняться. Ее костюм был посеребрен и сверкал ослепительными бликами всякий раз, когда на нее падал слабый солнечный свет. — Да, гравитация примерно как на Марсе. Бегать легче, чем ходить… Хорошо, что я провела тот день в условиях одной трети g.
— Ориентация, — сказал Гибсон. Он указал на Солнце. — На полном свету становится достаточно жарко, чтобы расплавить свинец. А вон там, — он ткнул большим пальцем назад, в сторону ночных теней, достаточно холодно, чтобы заморозить азот. Если бы он там был. Вы носите скафандры типа "сумерки".
— Сумерки? — спросил Пул.
— Мы их так называем. Предназначены для условий низкостоящего солнца, как сейчас. Если нам когда-нибудь придется работать при дневном свете, у нас есть скафандры, похожие на танки, с зонтиками и большими ребрами радиаторов. Если бы вы оставались снаружи в этих костюмах при дневном свете…
Никола огрызнулась: — Прежде чем солнечный свет испепелил бы меня, вы до смерти надоели бы мне, рассказывая об этом. Может, продолжим? Итак, равнина Калорис — кажется, я слышала об этом.
— А следовало бы, — сказал Пул. — Она была знаменита еще до того, как появилось наше семя платана.
— Следуйте за мной. — Гибсон пошел прочь, навстречу солнечному свету, направляясь к тени в земле, похожей на край каньона: краю того большого объекта, который они видели во время спуска.
Пул последовал за ним, более неуклюже.
— В некотором смысле это типичный ландшафт Меркурия, — сказал Гибсон. — Базальтовая порода, измельченная древними ударами и стертая в пыль более поздними падениями. Нет воздуха, чтобы защитить ее. Как у вас на Луне, повсюду кратеры и старые участки из застывшей лавы. Но у нас есть несколько достопримечательностей, которые не увидишь на Луне.
Он указал на горный хребет, примерно в километре от нас. Это выглядело как слепок огромного червя, подумал Пул, извилистый, изношенный, извивающийся.
— Они называют эти особенности рупес. Выступы и складки, некоторые длиной в километры, образовались, когда планета остыла и сжалась. — Он сжал кулак в перчатке.
— Как кожура высохшего яблока, — сказала Никола.
— Именно так. Но даже для Меркурия это место довольно необычное. Калорис — большая круглая равнина. Мы здесь недалеко от центра. И здесь есть свои странности. Радиальные трещины в земле, я имею в виду, что это крупные каньоны, расположенные в ряд, как спицы колеса. Старые вулканические жерла. Окружные горы высотой в километры, но так далеко, что они скрываются за горизонтом…
— Вы знаете, что такое Калорис, верно? Один огромный ударный кратер. Шириной полторы тысячи километров. Имейте в виду, что это примерно треть диаметра планеты: всего один кратер. Даже за его стенами видны брызги обломков, кольца нагроможденных выбросов, простирающиеся на сотни километров. Один из самых больших ударных кратеров в Солнечной системе — с почти столь же поразительной особенностью в антиподе, где прокатившиеся по планете ударные волны от столкновения встретились, сминая все вокруг. Самый большой удар на Меркурии, если не считать самой "зачистки мантии".
Никола улыбнулась. — Вы гордитесь этой большой дырой в земле, не так ли?
— А разве мы не должны гордиться?
Пул, не в первый раз за время этой встречи с инопланетянином, почувствовал глубокий, растущий страх. — Итак, это место одного из крупнейших стихийных бедствий в истории Солнечной системы. Почему у меня такое чувство, что нас занесло сюда не случайно?
— Подойди и посмотри, — мягко сказал Гибсон. — Ты знаешь меня, Майкл. Я не шоумен. Паршиво выступаю на конференциях по продажам, выступлениях перед надзорными органами ООН и так далее. Я не хочу вываливать это на вас, как откровение фокусника. Просто издали вы этого не почувствуете, даже с низколетящего флиттера. Вы должны быть здесь, внизу, чтобы понять…
Он остановился в почтительных нескольких метрах от видимого края обрыва, резкого обрыва в земле, похожего на край какого-нибудь каньона. Они присоединились к нему.
Гибсон сказал: — Основные правила безопасности. — Из своего легкого рюкзака он извлек самофиксирующиеся крюки и трос из прочного углеродного волокна на катушках. После срабатывания крюки погружались в грунт, зарываясь в пыль, волоча за собой трос, пока не упирались в коренную породу. Гибсон быстро прикрепил концы троса к петлям на своем скафандре и на других. — Итак, мы не можем упасть, что бы ни случилось. Сейчас — идите вперед и посмотрите.
Осторожно, с волочащимся тросом, Пул пробрался мимо Гибсона к краю "утеса". Он был абсолютно прямым, тянулся слева направо — или, скорее, с севера на юг, подумал он, ориентируясь по Солнцу. — Этот край является острым как бритва. Это больше похоже на карьер, чем на какой-либо природный объект. Шахта под открытым небом. Но…
Но когда он осторожно заглянул за край, он не увидел дна этого "карьера", ничего, кроме тени. И, посмотрев вперед, он увидел вдали четкий горизонт. Но он смотрел вниз, на этот далекий край, наклонив голову.
У него возникло внезапное, пугающее ощущение падения. — Лета. — Он отшатнулся назад, неуклюжий в своем костюме.
— Эй. — Никола первой схватила его, чтобы поддержать. — Успокойтесь.
Гибсон был здесь. — Прости. Мне следовало тебя предупредить?
— Ну, ты показал нам сверху, но отсюда, снизу, кажется, что земля была срезана. Что это, Митч?
— Шахта, — сказал Гибсон. — Вырублена в породе. Стены гладкие в пределах допуска, который мы можем измерить, и покрыты каким-то материалом, в котором мы не можем разобраться. И глубину, ну, мы тоже не можем измерить. Намного больше любой глубины, на которой такая шахта должна обрушиться сама по себе.
