– Раньше п-плохого не болтали, кирий. Н-н-наоборот, тихая, замкнутая немного. Д-друзей почти не было, но п-прилежная, лучшая в классе, всегда в-вежливая, хоть и необщительная.

– Об изменениях в поведении приёмные родители знали?

– Н-нет, кирий. Евдоки… подруга м-моя сказала, что беспокоить господ не хотели. Кириа была беременна, а кошмары и хождения во сне у… младшей госпожи временной п-проблемой посчитали. Там… экзамены были на носу. Переживали они за младшую госпожу. Все её л-любили.

Женщина была из низших, она торопливо раскланялась, на обвиняемую глянула скорее случайно. Светлые глаза женщины, как блюдца, округлились от страха, и она торопливо попятилась, явно испытывая дискомфорт от того, куда её вызвали прямо на рассвете.

– Экспертами был произведён осмотр места преступления. Убийства совершены одним и тем же предметом. Кинжал – предполагаемое орудие убийства – был найден в постели подозреваемой. Большинство жертв убиты во сне, удары хаотичные, нанесены в приступе то ли гнева, то ли страха. Удары беспорядочные и часто множественные.

– Есть ли выжившие?

– Нет, кирий, никого.

Лишь в конце, под взором десятка стражей, судей, архонтов и вызванных свидетелей, ей дали слово. Сперва она пыталась внятно рассказать о случившемся, пояснить, что ничего дурного не делала, что проснулась в собственной постели. Описала правду такой, какой её знала, но чем дольше говорила, тем больше сомнений на лицах присутствующих видела. Её слова, после всего услышанного, их не переубеждали, и она сорвалась на новую истерику: плакала и клялась, что любила своих приёмных родителей. Других она не знала, выращенная семьёй Кайлос с младенчества.

Архонты и их советники покинули зал на закрытое совещание, оставив её стоять на том же позорном месте в центре, спиной к десяткам палагейцев, которые все как один верили в её виновность. Стоило архонтам покинуть помещение, как те зашептались, игнорируя её существование, зная, что она не посмеет обернуться под взорами стоящих стражников.

– Милосердные боги, сколько там было? Двадцать одна жертва?

– Представляешь? Жуть какая… а ей-то сколько? Вроде шестнадцать с половиной кругов прожила всего… Чудовище.

– Вот недаром ходят слухи, что сирот от Дома Кошмаров никто брать не хочет! Сегодня в очередной раз убедились.

– Она ещё по крови и сула третьего, а Кайлосы девочке столько любви подарили, в школу, куда отпрыски архонтов ходят, отправили.

– Эта змея даже беременную не пощадила, а после спать легла как ни в чём не бывало!

Голоса шептались, перебивая друг друга. Одни боязливо, другие рассерженно.

– Самого архонта Кошмаров подняли… Неужто правда грёзовая хворь опять?

– Опасаются небось.

– Прислуга их, конечно, сглупила, надо было сразу тревогу бить. Будто про грёзовую хворь не слышали? Позор! Что за образование в школах?!

– Слуги тут при чём?! Хвори разве что Дома Кошмаров и Зависти подвержены, всех детей на предрасположение проверяют. Больше вопросов к приюту! Они должны были взять анализы!

Голоса мигом умолкли от раскатистого гула гонга: решение принято. Всё тело одеревенело, мышцы ныли от долгого пребывания на ногах, цепи продолжали позвякивать от того, как тряслись её плечи и руки. Озноб не слабел, не отпускал ни на миг, пока распахнутыми от ужаса глазами она смотрела, как возвращаются архонты и судьи. Нечитаемые взгляды скользили по ней, как по пустому месту. Гул после гонга должен был утихнуть, но он, наоборот, нарастал у неё в голове, заглушая все окружающие звуки. Шум достиг пика, и она, казалось, оглохла, когда Неолай – архонт Дома Кошмаров – вынес приговор.

– Договорились.

Несмотря на тщательную подготовку к нынешней встрече со знаменитым своей неуступчивостью Каем, его согласие на миг ввело её в ступор. Благо за годы практики она идеально владела умением сохранять одеревеневшую позу, чтобы не выдавать тревог. Такие, как Кай, не желают видеть сомнение в своих партнёрах. Это она уяснила, пока на протяжении недели всё свободное время изучала известные с ним сделки. Она также прочитала все доступные интервью, хотя за годы ведения бизнеса в Санкт-Данаме Кай дал их катастрофически мало, что лишь подтверждало его приверженность к скрытному образу жизни.

Краем глаза она заметила удивление на лицах Иво и Кассии. Разумеется, всё, что можно, об окружении Кая она выяснила, чтобы понимать, кто именно способен повлиять на его мнение, однако ни Иво, ни Кассия в беседу ни разу не вмешались. Это было и не нужно: по его стилю ведения переговоров Вега убедилась, что Кай и без поддержки способен довести любого собеседника, если пожелает. Вега не сомневалась в собственном профессионализме, но чутьё подсказывало, что Кай её не прижал, просто потому что не хотел.

Может, удача ей улыбнулась и он в хорошем расположении духа?

Или ему лень.

Кто знает.

Вега не привыкла задавать вопросы Фортуне, если она на её стороне.

– Благодарю за ваше время. Пожалуйста, ознакомьтесь с контрактом, а я пока подготовлю остальные документы, и сможем всё подписать на следующей неделе. В конце я прикрепила визитку с моими контактами. По любому вопросу нашего сотрудничества я доступна двадцать четыре на семь.

– Вы не спите, Вега? – уточнил Кай. Кажется, её угодливость его забавляла.

– Для вас не сплю.

Она не улыбнулась. Возможно, Кай воспринял бы ответ серьёзнее, если бы узнал, что это практически чистая правда.

– Всего доброго. – Она попрощалась с Иво и Кассией, на лицах которых отчётливо читалось недоумение.

– И вам, – ответила Кассия, когда Вега взяла свою сумку и встала.

– Мне показалось или я видела женскую версию Кая? – раздался за спиной тихий шёпот Кассии.

– Ха-ха. Очень смешно, совёнок, – передразнил Кай.

Вега никак не отреагировала, направившись к лифту. Она была вежлива, собранна и не позволяла себе вертеть головой, рассматривая их квартиру. Она знала, что Кай и без того сделал серьёзную поблажку, позволив провести встречу именно здесь, где никто их точно вместе не увидит. Поэтому меньшее, что она могла, – это засунуть свой интерес куда пода… Рука зависла в воздухе, так и не коснувшись кнопки вызова лифта.

Рядом был стильный чёрный комод, куда, вероятнее всего, складывали газеты, журналы и, возможно, ключи или какие-то безделушки из карманов верхней одежды, но взгляд невольно замер на одной из двух фотографий. Вега оцепенела. Фотография была уютной, семейной: трое мужчин расположились в их гостиной на большом чёрном диване. У одного из них был день рождения, потому что, несмотря на дорогую одежду, на головах красовались детские разноцветные колпаки, и судя по угрюмым лицам Кая и Иво, колпаки они нацепили не по собственной воле. Воодушевлённым и улыбающимся во весь рот был только Элион, который держал телефон на вытянутой руке, делая селфи.

– Вега, что-то не так? – позвал Иво, и Вега нажала кнопку.

Она успела взять себя в руки и улыбнуться, обернувшись.

– Прошу прощения, просто задумалась.

Благо лифт подъехал сразу, и, намеренно игнорируя фотографию, Вега незамедлительно прошла в кабину. Она с уверенной расслабленностью нажала кнопку подземного этажа. Иво уже не следил, но она всё равно простояла столбом всё то время, пока спускалась, не желая, чтобы они что-то заподозрили, если проверят камеры.

Вега позволила себе достать из сумки влажные салфетки и вытереть вспотевшие ладони, лишь когда покинула лифт и направилась к своей машине. Её передёрнуло от порыва холодного ветра, и она торопливо забралась в ещё тёплый автомобиль.

Она давно не вспоминала об Элионе, но от этой фотографии тоскливо заныло в груди, во рту вновь появился привкус сожаления – она выяснила всё слишком поздно. Узнав, что он тоже объявился в Санкт-Данаме тринадцать лет назад, она намеренно залегла на дно, чтобы случайно с ним не пересечься. Её возмутило, когда его обвинили в изнасиловании, вынудив бежать в мир людей. Она не верила в обвинения, зная, что Элион мог быть глупым, безрассудным, возможно категоричным, но насильником… никогда. С детства бесправное положение его матери, Камиллы, научило Элиона нескольким правилам, которым он строго следовал. Он презирал насилие над женщинами, ненавидел тех, кто их унижает, пользуясь собственной властью. И в школе, когда многим парням кружил голову подростковый возраст, а потомки аристократов нередко были ведомы банальными инстинктами, он границ не переступал и тем, кто назывался его друзьями, не позволял. Никаких идиотских заигрываний через ущемление или отбирание личных вещей, а влияние способностей допускалось разве что для шуток и игр, а не для унижения.