Элиас крайне закрытый парень, слово «С.О.С» мы договорились писать еще с детства только в том случае, если случилось что-то по-настоящему плохое и один из нас перестал справляться без помощи другого. Черт возьми, что вообще можно натворить в гребаные шестнадцать лет? Он же еще совсем мелкий.

Может быть, он будет не рад тому, что я потащил с собой отца, но это первый С.О.С за всю нашу жизнь, а я не из тех, кто будет строить из себя героя и пытаться решить все сам. Если мы приедем на место и узнаем, что Элиас в чем-то по-крупному провинился, то пусть это решает папа. Я уверен, что он не убьет своего сына и, даже разозлившись, сделает все, чтобы исправить ситуацию.

— Поехали, — строго говорит отец и, выкинув бычок, притоптываю ногой, после чего поворачиваюсь к нему лицом. Он указывает на меня пальцем: — Еще раз увижу тебя курящим во дворе дома, сломаю все пальцы, понял, парень? — Я киваю. — Твоя мать не должна это видеть, для нее вы с Элиасом долбаные ангелы, которые не пьют, не курят и не занимаются сексом. А теперь залезай в тачку.

Я сажусь на сиденье рядом с водителем и, когда папа выезжает со двора, включаю локацию на его навигаторе. Боже, пусть Элис будет еще там, живой и невредимый, чтобы мы поскорее разобрались с этим дерьмом и приехали домой.

Мой нога снова натаптывает непонятный ритм, новая привычка начинает всерьез раздражать. Я в целом заметил, что в последнее время часто нахожусь в каком-то нервном состоянии, что от моего холодного контроля почти ничего не осталось. Умом я понимаю, что на то есть причины: смена в команде, Далия, предстоящие экзамены и неизвестность перед будущим истощают мое тело, как бы я ни пытался держать его в узде.

Папа открывает окно со стороны водителя и, когда останавливается у светофора, достает сигарету, подкуривая себе и делая затяжку, второй рукой постукивая пальцами по рулю.

— Расскажи мне, в последнее время у Элиаса происходило что-то странное? — спрашивает он, погладив большим и указательным пальцем переносицу, прямо с сигаретой в руках.

— Пап, это же Элиас, его существование сплошная странность, — бурчу я. — Но если серьезно, то нет. Он закрытый, мы почти не общаемся. «С.О.С» наша детская команда, когда мы нуждаемся в помощи друг друга, и это первый раз, когда он ею воспользовался.

— Он курит, пьет, принимает наркотики? Может, у него есть девчонка? — обрушивает на меня следующий шквал вопросов папа.

— Да мне-то откуда знать, — сквозь зубы цежу я, раздражаясь еще пуще прежнего.

Черт, сучья неизвестность, терпеть ее не могу.

Вместо того, чтобы просто тупить в лобовое стекло, снова достаю телефон и пытаюсь дозвониться до брата. Гудки идут, но он не берет трубку. Я пишу ему очередные сообщения, которые остаются без ответа, медленно теряя рассудок. Неважно, что мы толком не общаемся, неважно, что он не считает меня своим другом и не делится своими проблемами, не ищет поддержки во мне. Я люблю его. Он мой брат, мы одной крови, и я точно не смогу пережить, если с ним случится что-то серьезно.

Господи, Элиас, скажи, что ты жив и ничего максимально хренового не натворил.

— Ноль ответа? — бросает на меня взгляд папа, держит руль так, что аж костяшки побелели. Я киваю.

Слышу, как он грязно ругается себе под нос, сжав челюсти. Думаю, ему в разы хуже, чем мне. У мамы всегда было особое отношение к моему брату, он для нее самый что ни на есть ангел и, сто процентов, если с ним что-то случится, мы потеряем ее следом. Мне страшно от одной мысли об этом. Для меня всегда «горе в семье» было чем-то абстрактным, таким, что случается с другими, но только не со мной. Типа, каждый думает, что он особенный для Бога, пока тот не дает ему пинок под зад. Вот примерно так я всегда и думаю, что моя семья особенная, что ее оберегают от бед.

О, черт, стоит перестать размышлять об этом, пока не потерял остатки нервных клеток.

Стоит нам выехать на основную трассу, полупустую в это время суток, как папа ускоряется, явно превышая скорость и нарываясь на череду штрафов, на которые ему по итогу будет плевать. Я успел понять, что богатые люди считают себя неприкосновенными, а отец и Хантер богаты, для них оплатить штраф так же просто, как пожертвовать баснословную сумму на благотворительность.

«Мы делаем все, чтобы поддержать экономику США» ляпнул однажды Хантер.

Я вжимаюсь спиной в кресло, продолжая безутешно звонить Элиасу и молиться, чтобы мы не разбились к чертовой матери, на этом долбаном спорткаре моего безумного папаши. До точки в навигаторе остается пять минут. Чем ближе мы подъезжаем, тем болезненнее становится каждый стук моего сердца, пока не превращается в самую настоящую тахикардию. Когда я последний раз так волновался? На моей памяти никогда.

Если Элиас в порядке, я заставлю его расплатиться за каждый мой потерянный нерв. Последнее, что мне нужно перед игрой сезона, это посадить свое здоровье на фоне стресса.

Когда отец поворачивает на маленькую улочку, явно неблагополучного квартала, мое тело бросает вправо и я больно ударяюсь о стекло.

— Спасая одного сына, ты угробишь второго, — рычу я, поглаживая болезненное плечо, но папа игнорирует мои слова, тормозя резко у переулка, где показывает точку местонахождения навигатор, и от остановки автомобиля меня опять раскидывает по всей машине, и я ударяюсь о панель впереди себя. — Пап!

Он выбегает, и я следом за ним.

— Элиас! — орет папа.

— Элиас! — кричу следом я. — Элиас, ты здесь?!

В этом переулке сыро, темно и пахнет мокрой тряпкой. Что он тут забыл? Перепрыгивая в своих белоснежных брендовых кроссовках через непонятные лужи, смотрю по сторонам, но нигде не вижу брата. Свет фар от нашей тачки освещает неприветливое пространство, крыша между зданиями совсем не пропускает сюда уличный свет. Почему он здесь? Как он вообще попал в эту часть города? Мне все это до безумия не нравится.

— Сынок! — продолжает звать его отец.

— Килл… иан, — хрипло раздается в левом углу от меня и, вздрогнув от неожиданности, в считанные секунды подбегаю, упав на колени перед вытянутыми ногами брата.

Света фар мало, чтобы разглядеть, в каком он состоянии, прячась за мусорными баками, он сидит на земле и, когда свечу в него фонариком от телефона, недовольно морщится, прикрыв глаза ладонью. Иисусе, он выглядит не просто плохо.

Скула разбита, губа и бровь рассечены, ключице, выглядывающей из расстегнутой наполовину рубашки, тоже хреново. Мои глаза бегают по сторонам, освещая фонариком каждый угол. Здесь нет никого, кроме него. Кто с ним так поступил? Я выбью из них все дерьмо, когда узнаю.

— Па, он здесь! — кричу отцу и протягиваю ладонь брату. — Подняться сможешь?

Элиас слабо кивает и, крепко обхватив мою руку со стоном, шипением и зажмуриваясь от боли, поднимается. Он закидывает руку мне на плечо, а второй сжимает живот, согнувшись. Видимо, под его рубашкой все не менее страшно, чем на его лице.

— Какого хрена ты притащил с собой папу? — шипит он так тихо, чтобы услышал только я, когда отец подходит к нам ближе.

Он смотрит на Элиаса, обводя того взглядом и, сложив руки на груди, устало прикрывает глаза. Я знаю, эту позу. Это значит, что он зол как черт и пытается взять себя в руки, прежде чем порвет нас с братом на куски. А еще я знаю, что если прямо сейчас достанется Элиасу, то прилетит и мне. Просто за компанию. Потому что это папа, виноват один, а под горячую руку попадают все. Ненавижу, когда он злой, у него отстойное чувство контроля собственных эмоций.

— Отведи его в машину, — кивнув на автомобиль, просит отец, а сам уже достает телефон и, набрав номер, подносит его к уху, отходя от нас, смотря по сторонам, будто что-то ищет на стенах зданий и не работающих фонарных столбов.

Я поудобнее обхватываю брата, одной рукой сжав его ладонь на моем плече, а второй осторожно обхватив его за талию, помогаю дохромать до машины, где усаживаю на заднее сиденье, а сам плюхаюсь на переднее, не моргая смотря на лобовое стекло, на отца, который подошел ближе и ходит из стороны в сторону в свете фар, что-то говоря по телефону. Приоткрыв дверь, я все равно не слышу, что именно он говорит.